С Иваном мы познакомились лет пять назад, когда в одном Заведении (назовем его так) я читал короткий спецкурс по психологии толпы и методам управления стихийным сознанием больших масс людей. В связи с цветными революциями, сотрясавшими многие страны, и спонтанными протестами, вспыхивавшими по всему миру, вплоть до штурма Капитолия в Вашингтоне, тема была более чем актуальная. Курсанты слушали меня внимательно, задавали вопросы, подчас такие, что вздрагивал их куратор, молчаливый и тоже очень внимательный капитан. Вздрагивал, но, замечу, чрезмерную активность аудитории не пресекал. А после первой же лекции некий молодой человек напросился проводить меня до метро (получил на это специальное разрешение от куратора) и всю дорогу донимал вечной проблемой теории и практики: как мышление превращается в деятельность, созерцание – в праксис, то есть в конкретный поступок, осознание мира – в необходимость его изменения. Все это в его исполнении был детский лепет, но уже тогда я почувствовал в Иване неуемную, страстную любознательность, редкое качество, свидетельствующее о потенциале ума, и еще более редкую характерологическую черту – стремление во всем докапываться до сути, до основ, на которые в идеале должны опираться любые аналитические построения. Черту, надо сказать, опасную для карьеры, но необходимую для интеллектуальной возгонки, если уж ты взялся за это дело. Позже мы беседовали с ним еще несколько раз, я написал положительный отзыв на его курсовую работу, посвященную – ни много ни мало – аспектам социальной неопределенности, а затем он Заведение окончил, вполне успешно, распределился, пропал из виду, со студентами и курсантами это бывает.

И вот он вновь предстал предо мной, повзрослевший, как принято говорить, возмужавший, был, кстати, не в форме, а в штатском, что, впрочем, естественно при его профессии. Единственное, что я уловил в нем, – некоторую нервозность. От коньяка, например, он категорически отказался: еще на работе, мельком согласился на кофе: не надо заваривать, сойдет растворимый, а как только мы уселись за кухонный стол, сказал, что, если я не против, то – сразу же к делу.

– Извините, что так внезапно, но не поможете ли вы разобраться в одной запутанной ситуации?

В его изложении эта ситуация выглядела следующим образом. Некоторое время назад, по данным петербургского отделения МВД, в городе произошло резкое снижение уровня правонарушений. Причем интересно, что сразу же по всей регистрируемой номенклатуре: от тяжелых преступлений, типа убийство или вооруженный грабеж, до мелких краж, хулиганства и дорожно-транспортных происшествий. Разумеется, само МВД объясняло это высоким профессионализмом своих сотрудников, их неутомимой работой на благо Отечества, а также – комплексом профилактических мероприятий, развернутых в последние годы. То есть – звенят фанфары, готовьте приказы о премиях, навешивайте медали и ордена. Но вырисовывалось и настораживающее обстоятельство: падение криминального уровня выглядело очень уж резким, а потому решено было осуществить негласную, но тщательную проверку представленных отчетов и цифр. Эту работу поручили как раз Ивану, поскольку он был, заметим в скобках, из параллельного и куда более серьезного ведомства.

Установка при этом была такая: не слишком ли беспардонно наводит МВД глянец на свой фасад, не закружились ли головы у некоторых его высокопоставленных руководителей, соответственно – тщательно все изучить, поскрести позолоту, и если посыплется, крепко дать, кому следует, по башке, невзирая на звания и чины.

До этого Иван уже проводил пару аналогичных расследований, действовал, по мнению своего начальства, энергично, доказательно, целеустремленно, заслужил в своем ведомстве определенную репутацию и ныне, как он понимал, переходил на более высокий служебный уровень.

В общем, он взялся за работу засучив рукава: перелопатил тонны отчетов, проверил перекрестным сопоставлением сотни и тысячи данных, побеседовал с десятками низовых сотрудников МВД на местах (проще говоря, с полицейскими в районных отделениях города) и через пять недель этого ревизионного марафона пришел к странному выводу, что масштабных приписок в отчетах нет (есть, конечно, но – пренебрежимо малые), итоговые показатели никто не натягивал и информация, представленная МВД, как бы парадоксально она ни выглядела, полностью соответствует действительности.

Иван честно признался, что некоторое время пребывал в растерянности: понимал, что его начальство таким выводам не обрадуется. Ведь ориентировали его, пусть вскользь, но вполне однозначно: собрать компромат. Как он догадывался, шел осторожный, издалека, но для тех, кто разбирается в бюрократических войнах, вполне очевидный подкоп под нынешнее руководство министерства внутренних дел. То есть в своем расследовании он очутился меж двух огней: «подправить» выводы, как того желает начальство, значило попасть под удар МВД, которое, что вполне вероятно, обвинит его в намеренной фальсификации, а подать все как есть – получишь по голове уже от своих. Положение было незавидное. И тут его озарило. Пользуясь временными следовательскими полномочиями, он заказал отчетность по другим российским регионам и мегаполисам и уже без особого удивления, вновь перелопатив тонны бумаг и цифр, убедился, что падение уровня правонарушений регистрируется и там – не такое разительное, как у нас в Петербурге, но все же – довольно отчетливое, пренебречь им нельзя. С некоторых мест уже пошли в Москву такие же реляции об успехах.

Кстати, данный феномен заметил не он один. В группе аналитиков МВД, где Иван представился аспирантом, пишущим обзор по криминогенной динамике мегаполисов, для чего заручился соответствующим направлением, это явление тоже уже зафиксировали. Однако возобладало мнение, что не следует придавать ему слишком большого значения: это следствие сопряжения нескольких маловероятных факторов, которое и вызвало резонанс (правда, в чем данные факторы состоят, мнения расходились), в общем, не надо подпрыгивать, не надо бить в барабаны, скоро эта редкая аномалия так же спонтанно расфокусируется, уровень криминальности вернется к рутинным параметрам.

– А конкретные цифры? – спросил я. – Или это секрет?

– Ну какие от вас секреты? – Иван движением губ обозначил улыбку. – Меньше всего падение было в группе тяжких преступлений, около двадцати процентов, а больше всего в группе мелких и административных. Количество ДТП, например, за полгода снизилось почти на сорок процентов.

– Ого! Это серьезно, – сказал я.

– Есть также любопытная возрастная разница. Наиболее сильное снижение правонарушений присутствует среди молодежи, в старших возрастных категориях это не так заметно, хотя тоже – случайным выбросом не объяснить. – Иван на секунду запнулся. – И вот еще что. Экономическая ситуация в стране неважная, в причины я вдаваться не буду, вы знаете их не хуже меня, застой, доходы населения падают, цены растут, перспективы туманны, можно было бы ожидать, что как следствие будет возрастать и социальная напряженность, в частности – митинги, демонстрации, но, напротив, мы наблюдаем удивительную социальную тишь: протестные настроения невелики, рейтинг президента, который еще недавно медленно, но неуклонно снижался, теперь также медленно, но неуклонно растет. Где логика? Вы, наверное, скажете, что логика здесь ни при чем, сознание обычного человека иррационально, он не анализирует, а чувствует, в выборе его преобладают эмоции. Но эмоции, несмотря на их стихийность, не возникают из пустоты, им нужна почва, гумус, поддерживающая питательная среда. То есть здесь должен наличествовать некий фактор, создающий психологически мотивированный настрой. Что это может быть за фактор? Вот в чем вопрос.

Честно говоря, он меня озадачил.

Я лишь руками развел:

– Ну, дорогой мой, откуда я могу знать? Ты слишком многого от меня ждешь. Здесь надо серьезно подумать, изучить материалы… Ну, если хочешь, можно вот так… Мы находимся сейчас в ситуации Большого транзита: старый мир спонтанно разваливается, распадается на глазах, сквозь обломки его прорастает совершенно новый бытийный пейзаж. Говоря проще, наступает будущее. Мы внезапно оказываемся в мире, о котором раньше не подозревали. Нам чужд этот мир, нам непонятны его законы, мы боимся его, поскольку не представляем, как в нем можно существовать. А потому всеми силами пытаемся спасти остатки привычного настоящего: цементируем его трещины, пытаемся хлипкой арматурой связать расползающиеся обломки. Страх перед будущим – вот доминирующее состояние современности. Его чувствуют политики, скорее селезенкой, а не умом, его чувствуют государства, его чувствуют нации, его чувствуют массы людей: не надо нам ничего нового, пусть все остается как есть. Любое отклонение, правонарушение в том числе, воспринимается как дискомфорт. Его интуитивно стараются избегать, причем даже те, кто к правонарушениям склонен. Таков обобщенный психологический вектор, а то, о чем ты мне рассказал, это его проекция на реальность.

– Н-да… – несколько уныло изрек Иван. Он был явно разочарован. Он, по-видимому, ожидал, что я, как в прежних наших беседах, слегка подумаю, небрежно кивну, щелкну пальцами и все ему растолкую. Сразу же возникнет ясная и простая картинка, главное – станет понятно, что следует делать. А вместо этого получил длинные и расплывчатые рассуждения, вроде бы и на тему, но какие-то сугубо теоретические. – Н-да, Алексей Георгиевич… Ну что же… Вы, кажется, говорили, что у вас есть коньяк?

Признаюсь, я тоже был сильно разочарован. Иван пришел ко мне за помощью, за конкретным советом, а я стал читать ему лекцию о закономерностях будущего.

Что это я?

Совсем опупел?

И вот тут в дело вмешался еще один случай.

Иван, видимо, закругляя бесполезный визит, обозрел кухню, обстановку которой, скорее всего, до этого не замечал, не до того ему было, и, увидев фотографию на стене, вдруг замер:

– Ваша дочь?.. Красивая…

Аделия здесь и в самом деле выглядела чудесно: в легком воздушном платье, у яблони, словно сотканная из солнечной белизны.

Именно такая, какой я в первый раз увидел ее.

– Не дочь, жена. У меня нет дочери, только сын. Зато есть внучка, тоже Аделия, в ее честь, точная копия.

И, размякнув от коньяка, в таких мелочах и сказывается возраст, я сделал то, чего раньше категорически избегал: пожаловался на жизнь. Рассказал, как Адель не прошла в Первый мед, как она впала в клиническую апатию и целый год бродила по квартире, безмолвно, словно отражение в невидимых зеркалах. Как она, буквально пару недель назад, все-таки начала оживать, но ее оживление выглядело несколько… странным. Я даже думал, что она наконец влюбилась, но – нет…

Иван повернулся ко мне.

– А в чем конкретно заключались странности? – каким-то напряженным голосом спросил он.

Он явно насторожился. Однако я этой его настороженности не заметил и, находясь в том же размягченном состоянии, объяснил, что Адель стала, например, фанатичной аккуратисткой. Ты посмотри: нигде ни пылинки, ни пятнышка, все вещи расположены строго на своих местах. Я и сам, как ты заметил, наверное, аккуратист, люблю порядок, это экономит время и силы, но, знаешь, не до такой же степени. Ее, не преувеличиваю, коробит, если я что-то сдвину, поставлю, пусть временно, не туда. Или, например, раньше она на свою работу просто тащилась, через не хочу, чувствовалось, как ей это обрыдло, а теперь –бежит, волнуется, как бы не опоздать, будто в копошении этом открылся ей некий смысл. Или вот еще хуже, возвращаясь, обязательно целует меня в щеку: я тебя люблю, дед, знаешь, как упорно твердят персонажи американских фильмов: я тебя люблю – я тоже тебя люблю, словно стараются убедить себя в том, чего уже нет.

– То есть тщательное соблюдение социальных ритуалов и норм?

– Да… пожалуй… – после паузы, несколько опомнившись, подтвердил я.

– Алексей Георгиевич, позвольте мне осмотреть ее комнату.

Я тоже насторожился:

– На симптоматику наркомании это совсем не похоже. Скорее наоборот…

– Позвольте, – настойчиво, со следовательским нажимом повторил Иван.

– Ну… если ты считаешь, что это необходимо…

Мы прошли в комнату Адели. Я заметил, каким цепким профессиональным взглядом Иван ее охватил: желтенькие полупрозрачные занавески на окнах, литографии на стене, Петербург осенью и весной, письменный стол, зеркально-паркетный пол, диван, сейчас сложенный, где цветные подушки образовывали строго выверенный по расстояниям ряд. Я как бы увидел это его глазами: не комната, а вылизанная до блеска витрина в мебельном магазине.

Что-то неживое, картинное.

Для манекенов, не для людей.

– Я загляну в ноутбук? – спросил Иван.

Поколебавшись, мне это было не слишком приятно, я все же кивнул.

Иван поднял крышку.

– Надеюсь, он не на пароле… – Причмокнул, дернув щекой. – Надежды не оправдались… Когда у нее день рождения?

Я сказал.

Иван пробежался по клавишам:

– Нет… А если наоборот? Тоже – нет… А у вас?

– Что у меня?

– Когда у вас день рождения?

Я неохотно назвал дату. Мне это нравилось все меньше и меньше.

– Так… число, месяц, год… Нет… А если месяц буквами?.. Опять – нет… А если наоборот?.. О, проехали!.. – Он хлопнул в ладони. – Ну – все как всегда!.. Теперь – история посещений… Надеюсь, Адель ваша ее не чистит…

Я кашлянул, собираясь его прервать. Это становилось невыносимым. Иван вскрывал жизнь Адели, как раковину моллюска, обнажая влажную беззащитную мякоть. Или словно подглядывал в щелку за женщиной, которая переодевается.

– Иван, подожди…

Но тот уже щелкнул по нужной клавише.

– Ого!.. – и застыл, всматриваясь в экран.

Я тоже нагнулся.

По экрану тянулся список адресов-посещений, написанных мелкими буковками.

Мне это ни о чем не говорило.

Однако Иван снова сказал «Ого!», – после чего двинул мышкой и развернулась картинка в ярких и одновременно как бы зловещих тонах: средневековая башня из крупных неровных камней в окружении петербургских домов с черными стеклами.

Какое-то все безжизненное.

– Да, конечно, – пробормотал Иван. – Этого следовало ожидать… Видите?.. Но мы туда не пойдем… – Мановением пальца он убрал картинку с экрана. Не отрываясь от ноутбука, сказал. – Алексей Георгиевич, это не шутки. Никогда, подчеркиваю: никогда, не входите в эту игру. Кто бы вам это ни предлагал, чем бы он… или она… это ни мотивировали…

– А что там такое? – растерянно спросил я.

– Там – смерть…

Позже Иван признался, что в тот момент, когда на ноутбуке Адели всплыла заставка Игры, его как будто что-то ударило в мозжечок. Он и раньше, перебирая в своем расследовании кипы бумаг, беседуя с людьми, сопоставляя противоречивые факты, натыкался на упоминания о некой Игре, но – косвенно, где-то на периферии, воспринимая данные сведения как неизбежный словесный мусор, который следует разгрести, но в подсознании его они, вероятно, накапливались, сцеплялись друг с другом и тут, после очередного свидетельства, достигли критической массы. Вспыхнуло, как при атомном взрыве. Он еще не мог объяснить всех деталей, не мог постигнуть в целостности их смысл, не в состоянии был описать механизм игрового воздействия, но по горячему биению крови, знакомому любому, кто проводил мучительные расследования, по колокольному звону в висках понял – это то, именно то, что он так долго искал.

И тут я услышал, как поворачивается ключ в замке.

– Уходим! – сдавленный шепот мой был словно из триллера.

– Что?

– Это – она…

К счастью для нас, Адель задержалась в прихожей: размещала две сумки с купленными по дороге продуктами. Когда мы вышли – оба с каменными физиономиями, она как раз бралась, чтобы нести их на кухню.

Я засуетился:

– Оставь, оставь!.. Помогу!.. И вообще – познакомься, это Иван, мой бывший… студент… Иван, это Адель.

– Очень приятно, – сказала Адель.

И одарила нас улыбкой кинозвезды.

Иван промолчал.

В чем дело?

Я обернулся к нему.

Иван замер, словно остолбенев.

Глаза у него были странно расширенные.

Он, не отрываясь, смотрел на Адель.

На правах рекламы.

Вот мнение доктора психологических наук, профессора, заведующего кафедрой когнитивной психологии Эдуарда Баракиняна:

«Вторжение» принципиально отличается от других компьютерных игр своей структурной осмысленностью и прикладной функциональностью. Игра только внешне выглядит незамысловатой. В действительности, как установлено нашими длительными исследованиями, сюжет Игры ненавязчиво мотивирует пользователя на профессиональную деятельность: человек как бы сливается с ней, она становится для него вдохновляющей целью. Добьешься успеха в Игре – добьешься и в жизни. Вот почему мы рекомендуем «Вторжение» в качестве стимулирующего эмоционального тренинга. Если персонал фирмы периодически играет в эту Игру, то производительность труда у него существенно повышается.

Велика и богата была Ринея, появившаяся на карте мира в незапамятные времена. Лежала она между двух океанов и омывалась пятью морями, также выходившими в океанский простор. Распахивались из нее пути во все стороны света. Привольны были реки Ринеи, текущие и с севера на юг, и с юга на север, безграничны были ее леса и покрытые сочными травами степные равнины. Обильны были недра ее, содержащие руды, нефть, золото, редкие минералы. Многочисленные народы населяли Ринею, говорили они на разных, иногда экзотических языках, но все издавна ощущали себя ринеянами, единой дружной семьей, спаянной кровным родством. И если вторгался в Ринею враг, то такой же единой семьей поднимались они на защиту родной земли, сражались стойко и мужественно: враг, упоенный своей кратковременной силой, терпел сокрушительное поражение.

Разумно властвовали в Ринее правители, прислушивавшиеся к нуждам народов и прозревавшие глубинные чаяния их: не думали они ни о почестях, ни о славе, ни о наградах, ни о личном богатстве, но лишь о благоденствии великой страны. А когда правитель начинал ощущать, что его срок власти исчерпан, что силы, источенные государственными трудами, не позволяют ему служить Ринее, как раньше, он уходил в монастырь, предварительно назначая себе преемника, который отбирался из числа лучших людей.