Андрей Столяров

ТАНЦУЮТ ВСЕ

Не очень понятно, с чего эту историю начинать. В принципе можно было бы начать ее и с начала, с того момента, когда Хухрик (кстати, ни настоящего его имени, ни фамилии я так и не знаю) увидел лица своих приятелей, вернувшихся из Игры, их непроницаемые глаза, их улыбки, растянутые словно на резиновых масках. Улыбки испугали его больше всего. Испугали так, что, пробормотав: я… это… тут… на минуточку… – он выскользнул из рабочего кабинета, на цыпочках, стараясь не производить ни малейшего шума, спустился на улицу, вскочил, даже не посмотрев на номер, в первый же подошедший автобус, поминутно оглядываясь, добрался до дома и, не позволяя себе ни на секунду остановиться, рассовал по карманам карточки, деньги и документы.

К вечеру он уже обитал в глухих новостройках, на другой квартире, которую снял, перелистав интернет, по самому дешевому предложению, а до этого у ханыги на рынке купил сотовый телефон, явно краденый, старый же, модный, со всякими наворотами, немедленно выбросил.

Обрубил все концы.

Он не мог объяснить, что именно его так испугало. Наиболее внятное: это как будто на него, дружно, повернув морды, посмотрели два омерзительных рептилоида. Словно оценивали – стоит ли его сожрать прямо сейчас? Или, может быть, подождать? Прошибло до пота, дома почувствовал, что рубашка на нем насквозь мокрая.

Две недели он просидел в этой проклятой квартире, с мутными окнами, выходящими на гаражи, с наполовину ободранными обоями, с протертым тусклым линолеумом, выбирался лишь ранним утром, в ближайший универсам, за продуктами, никаких интернетов, естественно, даже радио боялся включать, две недели – пока не обдал его ужасом настойчивый звонок в дверь.

– Честное слово, – ежась и вздрагивая от воспоминаний, сказал он Ивану (а я знаю об этом только в его изложении). – Сердце сжалось в такой вот тугой комок… Думал – сейчас лопнет, умру…

Да, можно было бы начать с этого, но тогда осталось бы непонятным, кто такой Хухрик и почему он так испугался, а это повлекло бы за собой длинное и утомительное объяснение, значительную часть которого пришлось бы опять-таки дополнительно объяснять.

Логика подсказывает, что поскольку я волей-неволей оказался в центре событий, поскольку они втянули в водоворот меня самого, то и начинать надо с момента, когда я с ними соприкоснулся. С того дня, когда я осознал, как изменилась Адель. Однако и тут не обойтись без ретроспективного фона. Бэкграунд необходим, он фиксирует ситуацию, когда все это началось для нее.

Для нее, а, следовательно, и для меня.

Адель уже полчаса сидит в пробке на Садовой улице, неподалеку от пересечения ее с Ломоносова, и время от времени барабанит пальцами по рулю. Пробка чудовищная. Она протянулась, судя по всему, до Сенной, а, возможно, и дальше – хвостом уходя в глубь Коломны. Причина понятна: поверх легковых машин видна туша косо упертого двухэтажного экскурсионного автобуса, видимо, чмокнулся с кем-то на повороте. Скоро отсюда не выбраться. Разгар июньского дня, солнце жарит вовсю, блики окон, невыносимая духота. Адель то и дело отхлебывает из бутылочки ортофосфорную кислоту, которая официально именуется кока-колой. Пить от этого хочется еще сильнее. Ползет пот по щекам. Водитель «ниссана», стоящего перед ней, не выдерживает: сдает чуть назад, чуть вперед, каждый раз немного доворачивая колеса, и наконец, перевалив через бордюр тротуара, нарушая все правила, вползает в Апраксин двор. Интересно, как он будет выбираться оттуда? Проезда на набережную Фонтанки там нет, Адель это точно знает, а переулок, перпендикулярный Садовой, наверняка тоже забит транспортом под завязку.

Нет, Адель за ним не последует. Такие эксперименты ей ни к чему. Тем более что звякает телефон, приходит сообщение от Валентины:

– Ты где?

Адель отвечает, что – рядом с Апрашкой.

– Очхор!!! Давай быстро ко мне, я, кажется, загнала маглора!!! Премию – пополам!!!

Обилие восклицательных знаков. Валентина находится, как обычно, в восторженно-невменяемом состоянии. С другой стороны, делать все равно нечего. А маглор есть маглор, премия за него – ого-го!

Адель надевает очки с темными стеклами. В действительности это не стекла, а маленькие экранчики, дающие эффект стереоскопии. Выщелкивает из толстых дужек чипы, похожие на таблетки, и прилепляет их к вискам по обеим сторонам головы. Тычет на кнопочку входа. Освещение вокруг тут же меняется. Воздух приобретает бледно-зеленоватый оттенок, будто неглубоко под водой. Так же меняется обстановка вокруг нее: теперь это аккуратные двухэтажные магазинчики с узкими сквозными проходами между ними. В самом деле – Апраксин двор. Игра, как полагается, выдала ближайшую к пользователю локализацию. Меняется и сама Адель: сейчас она в кожаном плотном камзоле, с галунами, с бахромой на плечах, в мягких сапожках, в руках – заряженный арбалет. Многие по последней моде предпочитают лук, и напрасно, арбалет, Адель это знает по опыту, намного надежнее.

– Ты где? – шепотом спрашивает она.

– Даю маршрут, – также шепотом говорит Валентина.

Вспыхивает желтый пунктир, уводящий в щель между стенами. Тут же раздается резкий шипящий звук и с крыши ближайшего магазинчика взметывается хвостатая тень.

Адель, не задумываясь, стреляет.

Пронзенный стрелой, похожий на ящерицу ядозуб шлепается на булыжник и взрывается пиксельным снопом искр. Еще двадцать очков! В верхнем левом углу поля зрения очерчивается баланс: у нее на счету четыреста семьдесят долларов. Это – десятка полтора ядозубов, убивать которых легко, но кроме того – три лемура, попробуй их разгляди, дикобраз, в свою очередь стреляющий иглами, и даже, представьте себе, одна чупакабра. Уже немного, совсем немного остается до пятисот, а это рубеж, после которого деньги можно снимать со счета. Или не снимать, а, например, купить бластер, удобнее, чем арбалет, и стоит как раз пятьсот долларов. Расходы себя оправдают. Или можно будет купить «зрение», тогда начнешь без труда видеть ловушки – бездонные ямы, полные удушающей черноты. А если удастся причпокнуть маглора, то это – она быстро прикидывает – хватит и на бронежилет. Тогда всякая мелкая нечисть будет ей не страшна.

По пунктиру она сворачивает в простенок. Там темно, но опасности, кажется, не предвидится. Разве что притаился, сливаясь со штукатуркой, какой-нибудь чахлый лемур. Черт, обязательно надо приобрести фонарик. И стоит копейки, и будет надежная гарантия от лемуров – они с их выпученными глазами без век от яркого света шарахаются.

Проулок заканчивается небольшим расширением. Два угловатых здания заслоняют собой висящие чуть в отдалении фонари, из-за этого открывшееся пространство кажется озерцом с черной водой. Адель осторожно нащупывает ногой асфальт. Ловушки вроде бы нет. Прерывистые штрихи маршрута упираются в стену противоположного дома.

– Ты где? – снова спрашивает Адель.

От дома отделяется неуверенная фигура.

– Я здесь, – говорит Валентина.

Проблеск фонаря падает на нее. Валентина тоже в камзоле. Но обшитом не галунами и бахромой, а овальными медными бляхами, исчерченными значками рун.

Из стандартного набора для новичков.

Выпендривается.

Ни от чего эти руны не защищают.

– А где маглор?

– Тоже здесь.

Валентина улыбается, мягко сморщив лицо. Так могла бы выражать радость надувная резиновая кукла.

Адель прошибает дрожь от этой улыбки.

Она чувствует: здесь что-то не то. Никогда прежде Валентина так жутковато не улыбалась.

Однако прежде чем Адель успевает что-либо сообразить, шею ее обхватывают сзади твердые холодные пальцы. Они сжимают горло с такой силой, что чуть ли не раздавливают гортань. Адель бьется, как птица, отчаянно, роняет арбалет, выгибается, но тот, кто сзади, гораздо сильнее ее.

Из жесткого обхвата не вырваться.

Маглор!

Она задыхается.

Воздуха нет.

Она пытается закричать.

Из горла ее выдавливается лишь слабый хрип.

На правах рекламы.

Не знаете, чем заняться? Плохое настроение? Не везет? Все валится из рук? Ничто не радует? Сыграйте во «Вторжение»: вход бесплатный! Всего полчаса, и ваша хандра развеется. «Вторжение» – это не просто игра. «Вторжение» – это и развлечение, и доход!

В то время я, разумеется, ни о чем таком не догадывался. Смутно помню, что в середине лета Адель явилась домой какая-то вялая, есть ничего не стала, промямлила, что у нее мозги слипаются из-за жары, ушла к себе в комнату и в этот день больше не появлялась.

Меня, надо сказать, это не слишком обеспокоило. Ну, почувствовала себя неважно, бывает. Жара тогда действительно стояла убийственная: небо выгорело до цвета жести, листья на деревьях обвисли тряпочками, устав цепляться за жизнь. Спала и загустела вода в каналах, поднимался оттуда запах гниющей тины. Глобальное потепление, черт бы его побрал! Не только Адель, многие в те дни ощущали вялость и дурноту.

Волновался я тогда совсем по другому поводу. В прошлом году Адель не прошла по конкурсу в Первый медицинский университет. Первый мед, как его до сих пор по традиции называют. Для нас это была полная неожиданность: результаты Единого государственного экзамена у Адели были более чем приличными, весь июль она со своими баллами уверенно держалась в списке абитуриентов. Но когда четвертого августа были опубликованы официальные данные о зачисленных на бюджетное отделение, ее там почему-то не оказалось. Как я понял из бурного всплеска эмоций в сетях, в этом году резко сократили число мест на технические специальности в вузах (годом ранее там был недобор): многие, имеющие в своем профиле математику, сразу хлынули на клиническую психологию (как раз туда подавала Адель) и вытеснили более половины ранее зарегистрированных.

Вот такая обычная российская катавасия.

Собственно, ничего страшного не произошло. Еще было время направить документы в пару вузов с медицинскими факультетами, где оставались места, или переориентироваться в том же Первом меде на лечебное отделение, со своим рейтингом Адель туда бы прошла, но она вдруг уперлась: либо на клиническую психологию, либо – никуда. Переубедить ее я не смог. В результате это «никуда» и материализовалась.

Для Адели это было колоссальное потрясение. Постепенно я начал догадываться, что поразила ее даже не внезапная катастрофа, не крушение планов, вынашивавшихся целый год, а равнодушная механистичность всего этого действа. Никто не глянул в ее сторону. Никого не интересовало, чего хочет сама Адель. Для бюрократического круговорота системы образования она была не человеком, не личностью, стремящейся к чему-то и уже прочитавшей множество специальных книг, а блеклой цифрой в графах отчетности, бумажной фишкой, которую небрежным движением смели за ненадобностью со стола.

Поступить на платное отделение, как я предложил, она категорически отказалась.

– Спасибо! Чтоб на меня смотрели как на круглую дуру?

В общем, Адель погасла. Жизнь ее из кипения замыслов и надежд превратилась в болотный застой. Она словно зависла в летаргическом безразличии. Заблокировала телефоны подруг, не отвечала на сообщения. Неслышно ступая, как призрак бродила целыми днями по комнатам, подолгу не задерживаясь нигде. Книги свои свалила в угол у шкафа, и они покрывались там пылью, которую она запретила стирать. Было во всем этом что-то потустороннее. Как из загробного мира, звонил из Дюссельдорфа Арсений: что там у вас происходит? Звонила оттуда же Ева, требовала ответа: почему я не уследил на ребенком? Что я мог им сказать? Следить за ребенком, по-моему, должны были родители. А если родители умотали бог знает куда, ребенка бросили, сочтя, что он им, по крайней мере на первых порах, будет обузой, то нечего удивляться. Конечно, ничего подобного я Еве не говорил: чувствовал и свою вину, хотя, честное слово, не понимал, в чем она заключается. Разве что в том, что Арсик из застенчивого милого мальчика, легко краснеющего, смущающегося, больше всего на свете любящего леденцы, превратился в Арсения, кандидата наук, классного специалиста, жестковатого, твердо знающего, чего хочет: работать в престижной фирме, на Западе, получать зарплату в евро, а не в рублях, жить, как подобает белому человеку, – так он высказался перед отъездом в Германию.

Я знал, что это были мысли Евы, а не Арсения. Арсений их просто озвучивал в более четких словесных формулировках. С другой стороны, они уже давно стали его собственными мыслями и словами, убеждениями, которые невозможно было поколебать.

Наверное, я был к нему не совсем справедлив. Ведь это неплохо, когда у человека есть в жизни конкретная цель. К тому же в сентябре Арсений сказал, что они с Евой приглашают Адель пожить немного у них: присмотреться, освоиться, может быть, останется навсегда, подкачает язык, поступит в Дюссельдорфский университет, тем более что базой его является медицинская академия. У них все налаживается. Ему продлили контракт еще на три года, с получением гражданства, с официальной натурализацией теперь сложностей нет.

Адель на это лишь вяло кивнула:

– Ну, можно съездить. – И добавила, вероятно, почувствовав, как у меня болезненно затрепыхалось сердце. – Не переживай, еще ничего неизвестно.

И действительно, вернулась она уже через две недели: в новой куртке, в новом кашемировом свитере, в новых сапожках с замшевой декоративной каймой. Однако – все такая же летаргическая. Что там у них произошло, никто мне толком не объяснил. Арсений, позвонив перед ее прилетом, коротко бросил:

– Ты превратил ребенка черт-те во что.

А сама Адель через пару дней сказала:

– Чего они все там улыбаются? Один говорит, что жена у него заболела, тяжелая операция предстоит, – и улыбается. Другой рассказывает, что исламист с ножом ранил трех человек, смертельно, на улице, – и опять улыбается. Третий рассказывает о коррупционном скандале в мэрии – и улыбочка до ушей.

Путаясь от горячей радости при виде ее, я кое-как объяснил, что таковы особенности современной европейской культуры: приоритет толерантности, гуманизация социальных контактов, минимизация негативных эмоций, чтобы не загружать других своими проблемами, извещать о них, но не требовать сопереживания.

– Так проще и легче жить.

– Я и говорю – идиоты.

И еще сказала, это уже об Арсении с Евой:

– Знаешь, что их волнует больше всего? Что они живут в квартире, а не в собственном доме, как полагается успешным специалистам. Лужайка им нужна, где можно устраивать барбекю, бассейн им нужен, гараж автоматический на две, лучше на три машины. Вот увидишь, лет через пять у них все это будет: возьмут кредиты, выплачивать будут всю жизнь, переломятся пополам… – На секунду прижалась ко мне. – Не хочу жить с ними, хочу – с тобой…

Мне тогда показалось, что она оживает. Но нет: просто короткая вспышка полузабытых эмоций. Уже через пару дней Адель снова смотрела на все, как сквозь расплывчатое стекло, устроилась на работу в какую-то мелкую фирму.

– Чем ты там занимаешься?

– Да так… системный учет по сбыту… ничего интересного…

Год прошел без каких-либо неожиданностей. Бывают такие периоды времени, которые состоят из ненавязчивой пустоты, из бессобытийного тлена: если схлопнуть их по календарным границам, то – ни звука, ни ощущения, словно не было вообще ничего. А весной, уже ближе к лету, Адель, видимо, отстоявшись в намерениях, мельком, но непреклонно сказала, что не хочет никуда поступать, ни к чему, и так все нормально.

Я постарался не выказывать своего огорчения. Я все же надеялся, что время излечит ее от апатии. Тем более что как раз в эти дни, после краткого приступа квелости, Адель начала оживать. Появилась в ней какая-то внутренняя энергетика. Она точно заново родилась. Правда, энергетика эта, на мой взгляд, была странная, словно в куклу, которая еле двигалась, вставили свежую батарейку: непрерывная, без спадов и сбоев, неосмысленная, чисто механическая динамика. Нормальные люди так себя не ведут. Это сперва насторожило меня, а потом стало серьезно тревожить.

У меня тогда, разумеется, и мыслей не было, что это не единичный случай, а эпизод громадного по масштабам процесса, захватывающего тысячи и десятки тысяч людей. Что разворачивается в цифровой тиши титаническое преобразование мира, вся структура его необратимо меняется: идет сражение, которое нами фактически уже проиграно, гибнут батальоны, полки, дивизии, рассеиваются целые армии, капитуляцию, конечно, еще никто не подписывал, но она постепенно утверждает себя как свершившийся факт. Что воронка событий неумолимо затягивает и меня, что я тоже тону, тоже гибну, хотя и не подозреваю об этом.

Смыкаются над нами волны Великой Гармонии.

На правах рекламы.

Анатолий Смирнов, студент инженерно-строительного колледжа из Костромы, впервые вошел в Игру по совету приятеля и всего за три дня собрал в качестве приза 14 тысяч долларов. Исполнилась его мечта, казавшаяся несбыточной: он покупает мотоцикл Kawasaki W 800 плюс. «Вторжение» – это вам не какое-нибудь казино. Здесь все по-честному, – заявил Анатолий нашему корреспонденту.

Трудно сказать, как все развивалось бы дальше. Вероятно, я еще долго бродил бы в потемках, недоумевая, тычась холодным носом то туда, то сюда. Нельзя исключить, что вообще не выбрался бы из них. Или выбрался бы, когда уже было бы поздно. Но тут, как в жизни бывает, в дело вмешался случай: мне позвонил Иван Карогодов и спросил, не могу ли я дать ему небольшую аналитическую консультацию.

– Иван! Заходи! Буду рад! – откликнулся я.

А может быть, это был и не случай. В интерпретации Гегеля случайность – это проявление закономерности. Все, что происходит в мире, внутренне обусловлено. Ведь даже Эйнштейн однажды сказал: «Бог не играет в кости». Однако Бор ему тут же ответил: «Не учите бога, что ему делать». В том смысле, что в фундаменте мироздания присутствует квантовая неопределенность.

Так или иначе, но ближе к вечеру раздался звонок, уже в дверь, и с этого момента история приобрела совершенно иной характер.