– Вот, чудак-человек! На то она и забастовка, чтобы не спрашивать разрешения. Глядишь, и к закону небесные власти более пристально присмотрятся. – Виктор приложил к уху свой любимый трофей – раковину из Эгейского моря, словно услышав нечто доброе и умное, удовлетворенно кивнул, взмахом подозвал официанта. Спустя пару мгновений тот уже ставил на столик пузатую амфору с медовухой. Два хрустальных бокала, вазочку с горкой крапчатых акрид.

– Но ведь это первый закон! Охота на гамонов – почетный долг и обязанность каждого совершеннолетнего амо… – Петр в сомнении покачал головой. – Кто такое осмелится пересматривать?

– Ясно, что никто. Но наверняка призадумаются над сложившейся ситуацией. – Виктор налил из амфоры, первый отхлебнул. – У-ух! И вкусно, и крепко? Это вам не земное бродилово!

– Вкусно, – согласился Петр. От первого же глотка в голове у него приятно зашумело. Даже боль в груди чуть поутихла. Он с удовольствием огляделся. Этот кабачок ему всегда нравился. Уютный, чуть покоящийся на солидном облаке седьмого уровня, музыки и света – всего в меру. При желании он мог и раскачиваться с положенной для подобных заведений амплитудой, скорее усыпляя, нежели кружа голову. Симпатичный голубоглазый тапер ласкал пальчиками бело-черные зубья клавесина, ему вторил на лютне пристроившийся в углу подросток. Играли, надо признать, неплохо. Негромко и мягко, что преимущественно и любили жители Занебесья. Внешняя музыка не должна заглушать внутренней. Иначе это уже не музыка.

– Да, дорогой Петр! Дел у наших архистратегов, конечно, по самое горлышко, да только и земным проблемам следует уделять внимание. А первый закон – что ж… Он, конечно, хорош, но ведь и хорошие законы нужно чем-то обеспечивать? А кто нынче этим занимается? Власть?.. Нет. Исключительно такие, как мы с тобой.

– Верно, – Петр припомнил слова ветерана со склада.

– Вот и рассуждай дальше. Картину в целом никогда не рассмотришь, но можно улавливать тенденции, понимаешь? Проблемы наблюдались и раньше, кто спорит, но с ними справлялись. Теперь же – иное дело! Гамоны стали другими.

– Они мутируют.

– Верно, мутируют. И нашему брату с каждым годом становится сложнее и сложнее.

– И где же выход? Думаешь, изменения в законе что-нибудь изменят?

– Кто знает… Я ведь не раз уже про это размышлял. Может, на самом деле, имеет смысл на них плюнуть?

– Плюнуть? – поразился Петр. – Как это возможно? Мы же для них это… Вроде земных пчел. Не станет нас, они же там вымрут. Уже через полвека лет размножаться разучатся.

– Это ты так думаешь! А они так вовсе не считают, – Виктор залпом допил из бокала, вплотную приблизил к собеседнику свое побагровевшее лицо. – Знаешь, Петруш, временами мне начинает казаться, что мы им вовсе не нужны, понимаешь? Совсем! Каждый сам себе придумывает жизненный смысл, вот мы и придумали. А гамоны, к твоему сведению, давным давно выучились размножаться и без нас.

– Что ты такое говоришь! – Петр даже испуганно осмотрелся.

– То, что слышал. Им так даже проще. И не верти головой, про это уже многие шепчутся. Потому что факты говорят сами за себя, и статистика – суровая вещь!

– Ты изучаешь статистику?

– С некоторых пор приходится. Жизнь вынудила. Так вот, петруш, ты знаешь, скольких гамонов мы подстреливаем ежегодно?

Петр покачал головой.

– Вот именно, что не знаешь! И другие пребывают в счастливом неведении. А ты возьми и полистай как-нибудь небесные сводки. Уверен, все твои кудри встанут дыбом! Потому что семьдесят с лишним процентов уходит на сторону. Семьдесят! Подранки, а то и вовсе чистые. И у большинства, заметь, появляется потомство. Вот тебе и первоисточник мутаций! Подранок родит более злого потомка, а тот в свою очередь обходится без наших стрел, и получается поколение особо невосприимчивых. Неуязвимые!

– Ученые объясняли, будто у гамонов нарастает что-то вроде сердечных мозолей…

– Слышал! – Виктор пренебрежительно отмахнулся. – Кальциевая скорлупа миокарда, хитин-холестерин и прочая абракадабра. Только нам-то что до этого? Мы свое дело делаем честно, согласен?

– Ну, да, – Петр заметил, что приятеля заметно развезло от выпитого.

– Вот и соображай дальше, Петруш. Дело мы свое исполняем должным образом, а там внизу с каждым годом хуже и хуже. Спрашивается, почему?

Петр нахмурил лоб.

– Может, из-за путаницы со стрелами?

– Ерунда!.. То есть, стрелы, конечно, тоже порой путают. И мишени путают. Кстати, на «серебристых» в этом смысле я даже не грешу, им-то в самцов целить резона нет. Другое дело – наш брат. Уж здесь-то, верно, с досады, кто-нибудь да срывается. Садит без разбору всеми видами наконечников. И начинает гамон лапать гамона, а гамониха слюни пускает по таким же, как она. Только у них это и раньше встречалось. Я в архивах специально копался. И мужеложство, и лесбийские игры – все пышным цветом процветало. За то архишефы их и казнили. Помпея, Содом с Гоморрой, прочие города-городишки… Вот только… – Виктор вздохнул. – Все это, Петруша, частности. Главное, видишь ли, кроется в том, что мы тоже перестали их любить. Раньше любили, а теперь нет. Мы на них как на врагов и зверей бешеных охотимся. Понимаешь? Вот и они нам таким же макаром отвечают.

– А ведь верно! – Петр удивленно передернул плечиком. – И я на них уже иначе гляжу. В самом деле, как на врагов…

– Во-от! Дошло, значит! – Виктор ухмыльнулся. – Ты вот сегодня схлопотал от них тройку оплеух, и что? Какая в тебе небесная радость после этого осталась?

– Ну, может быть, самую чуточку…

– Брось! Никаких чуточек! Конечно, злишься и досадуешь. Вот и оружие свое пошел обновлять… – Виктор шумно вздохнул. – А ты никогда не интересовался, какие там внизу пословицы появились в последние века?

– Ты о фольклоре гамонов?

– Ну да!

– Как-то, знаешь ли, не приходилось вникать.

– А напрасно… Попадаются, знаешь ли, преинтереснейшие высказывания! Со своим особым смыслом!

– Ну, например?

– Да пожалуйста! – Виктор фыркнул. – «Насильно мил не будешь» – хорошо, да? Или «Любовь зла – полюбишь и козла»… Чуешь, в чей огород камушек?

– Ты думаешь…

– Да не думаю я ничего, Петруш! Куда мне! Пусть архангелы да архистратеги думают, на то у них и головы. Только вот конфетка, Петруш, получается крайне неаппетитная. Мы по мере сил обучаем гамонов науке любви, они же с нашей наукой борются и воюют. Поскольку воспринимают ее как насилие над собственными душами.

– Разве это можно называть насилием?

– А почему нет? Свобода – лакомая категория. Ее всем хочется.

– Но любить – и значит по-настоящему быть свободным. Ненависть неволит.

– Ишь ты, хитрец! – Виктор лукаво погрозил пальцем. – Это с какого угла посмотреть. Ненависть неволит, верно, зато она не требует жертвенности и терпения. С любовью же все наоборот. Потому и стали они давать ответку. Чувствуют приближение света и накрывают нас яростью. Кто матом поливает, кто кулаками машет, а кто просто мысли о нас богохульные допускает. И все! Верное накрытие. Это у них шкура дубленая, а нам с тобой многого и не требуется. Чуть обругай – и уже будем корчиться от астматических приступов. Их нелюбовь стала оружием, понимаешь?

– И что же тогда делать?

– Что делать? – Виктор облапил пятерней плечо друга, притянув к себе, дохнул медовухой в самое лицо: – Я, конечно, не архангел, Петруш, и волшебных стратегий не предлагаю, но чудится мне, что эпоха пряников завершилась. Время доставать из-за голенища кнут.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Слышал что-нибудь о Холодном Веке?.. Если нет, намекну. Все это пока слухи, но очень может быть, что не сегодня-завтра объявят мораторий на охоту. Самый натуральный. И ни одного амо больше вниз не пустят. И это уже не какая-то там забастовка, не поправки к первому закону, это всерьез и надолго.

– Не пустят вниз? Совсем? – Петр почувствовал, что по спине у него стайками потекли и побежали мурашки. Этакое проникшее под накидку донное течение.

– Совсем, – Виктор мрачно кивнул. – Всеобщая конверсия и разоружение. Будем сидеть по кабакам, вспоминать былое и слушать шелест волн в раковинах. Холодный Век для гамонов.

– Но это… Это же верная война!

– Скорее всего. Только иного выхода нет. Если долго пичкать больного лекарствами, организм становится невосприимчивым к препаратам. Именно это мы и имеем на сегодняшний день. От рогатин к стрелам, от стрел к базукам – а дальше что? Будем брать каждого гамона в огненные клещи и атаковать побатальонно? Нет, брат, это уже тупик. Зато лет этак через сто… – Виктор потянулся к амфоре. – Если, конечно, уцелеет, хоть один гамон, можно будет снова проведать заблудших.

– Жутко!

– Конечно, жутко. Без любви можно, наверное, размножаться, но долго жить без нее нельзя. Это суть любого гомеостазиса. Исчезнет суть, начнет распадаться система.

– Тогда зачем мораторий?

– Затем, – Виктор выпятил в его сторону палец, – чтобы они САМИ осмыслили, каково это – жить БЕЗ любви. Осмыслили и умылись горючими слезами. Чтобы эти скоты не хитином от нас прикрывались, а напротив – сами распахивали оболочки, упрашивали и молили нас не промахнуться. Вот тогда мы и снизойдем до них, снова возьмемся за стрелы и луки.

– Сто лет!.. – Петр ошарашенно обхватил голову руками.

– Может, и поболе. Как ни крути, а без карантина не обойтись.

– Но ты представляешь, что у них там внизу начнется?

– Уже начинается потихоньку. Безо всякого моратория. С ума сходят, воюют, от книг отказываются. Вот и следует дать им возможность повариться в собственном соку. Чтоб прониклись! До самых корней волос!..

– Ужас!

– Еще бы!.. Что? По последней?

Петр послушно поднял свой бокал, в несколько глотков осушил. В голове поплыл колокольный звон, несколько искристых рек слились в одну, водопадом обрушились в озеро кипящего сознания.

– Вставай – и двинули! – Виктор потянул его к выходу.

– Куда?

– Есть у меня дома одна игрушка. Покажу. Мощь – обалденная! Хоть побалуемся напоследок.

Еще не понимая толком, о чем идет речь, Петр покорно поплелся за другом.

***

Летели они быстро, встречный пост, не сговариваясь, обогнули по широкой дуге. Время разговоров прошло, наступило время действовать. Уже через несколько минут охотники приземлились на огромной, крытой железом крыше. Петра бил легкий озноб – привыкший к лесу, к защитному экрану листвы, он ни разу в жизни не оказывался в городе гамонов.

– Брось! – Виктор, запинаясь, волочил за собой многоствольник. – Лес или город – какая разница! Мы с тобой – бойцы верхолазы – и этим все сказано. Тактику нужно менять. Они накрывают— нас, а мы с тыла накроем их. Хватит прятаться в бузине-малине! Выбираемся из кустов – и бьем врага в его же логове! – он поднес ко рту любимую раковину, угрожающе прогудел: – Гамоны, вы меня слышите? Мы уже здесь, твари двуногие!

Оба были выпившие, обоих заметно покачивало, и все-таки Петр не мог совладать со страхом. Нарушался основной принцип охоты, когда дичь выслеживается, когда поблизости от самца обязательно находится подходящая самка, когда, наконец, самого охотника отличают чистота помыслов и доброе сердце.

– Видал, сколько их! – Виктор подтянул друга к краю крыши, пьяно загоготал: – Сейчас мы устроим этим ребяткам мораторий!

Петр восхищенно глянул на друга. Дерзкий, вздернутый кверху орешек носа, мягкий складчатый подбородок, пухлые плечики и воинственно расставленные толстые ножки не вызывали ни малейших сомнений в справедливости творимого. Соломенного цвета крылья воинственно топорщились за спиной, тугой живот боевым барабаном смотрел вперед. Что и говорить, Виктор являл собой эталон амо! Удивительно прекрасный, сильный, мужественный… С трудом Петр перевел взор на разгуливающих внизу гамонов.

– Сколько же их тут!

– Сколько бы ни было – все наши!

– Но что они здесь делают?

– Как что! Вон там, под фонарями танцуют, а возле тех тополей дерутся. – Виктор хищно оскалился. – Сейчас мы вам устроим, маленькое барбекю! Любвеобильные вы наши!

– Кажется, всех примерно поровну. В смысле, значит, самцов и самок… – Петр еще пытался как-то оправдать их действия.

– Вот и нечего ломать головы. Поровну, стало быть, поровну… Помоги-ка!

Они установили многоствольник на сошки, стянули чехол с оптического прицела. Виктор поднял крышку кожуха, вставив тяжелую ленту с зарядами, клацнул затвором.

– Видал-миндал! Новинка из последних. Для спецамо. До сих пор спорят – разрешать или продолжить полигонные испытания. Вот мы и проверим все в деле.

– Ты уверен, что это сработает как надо?

– Абсолютно! Система самонаведения по пульсу. Семь стволов, пули особого сплава и двойного эффекта. Сначала вызывают шок, лишая возможности ответного удара, а потом уже влюбляют. Но главное – скорострельность. В этом ящичке, что ты нес, ленты на полторы тысячи душ! – Виктор засмеялся. – А!.. Как тебе это нравится? За несколько минут выполним плановую работу целого полка амо!

– Да они же нас в доли секунд…

– А вот хренушки! – Виктор вскинул перед собой маленький розовый кукиш. Лицо его исказила торжествующая гримаса. – Хрена что у них выйдет, Петруш! Пьяных, фиг, засечешь! Они там внизу – все через одного в зюзю. И мы с тобой тоже в зюзю. И что в итоге получается?

– Что получается?

– А получается, брат мой Петручио, что мы сегодня такие же, как они. Мы с тобой гамоны, понимаешь? – Виктор залился тонким смехом. Его даже икота пробила. – А гамон гамону – не враг. То есть не друг, но и не враг. Как в одной из гамоньих песен…

Петр глянул на площадь и неожиданно ощутил, что и ему становится весело. В самом деле! Они болтают здесь уже несколько минут, и никто до сих пор присутствия амо не обнаружил. А ведь это тоже охота – и какая! Они собирались бить не в одного-единственного гамона, а разом в целую толпу. Двое против сотен и сотен…

Он слепо потянулся к многоствольнику.

– Можно, я первый…

Виктор восхищенно хлопнул его по плечу.

– Наконец-то, и тебя разобрало! То-то же! Вдарь по ним, Петруха! Патронов – море, не жалей. Или со щитом, или на щите!

Петр прочнее расставил ноги, поймал в прицел группу дерущихся возле тополей гамонов. То есть даже и дракой это сложно было назвать. Просто топтались на месте, дергали друг друга за воротники, что-то кричали. Одного из упавших вяло месили ногами, попутно рослый и породистый гамон, прижав молодую самочку к дереву, отвешивал ей увесистые оплеухи. Петр ощерился, вот этим героем он в первую очередь и займется…

Палец ласково притопил спуск. Изрыгая огненную лавину, многоствольник зашелся в гулком кашле, сверкающие трассы устремились к копошащимся внизу гамонам.

– Нет любви у них, нет! – надрывался и приплясывал рядом Виктор. – И жалеть их нечего! А коли нас накроет, так и вали оно все в бездну к Титанам! Если мы не нужны, то и смысла нет. Ни у них, ни у нас!

Не слушая его, Петр продолжал садить и садить очередями. Шеренги гамонов скручивало от попаданий, некоторые из двуногих валились на тротуар, изгибались телами. Выл вращающий стволы двигатель, от тяжелого аппарата валил дым. Ничего, после остудим!.. Светлячки пуль перепорхнули чуть выше, и та же неразбериха началась среди танцующих. Петра трясло. Он стрелял и стрелял, не в силах оторваться от пулемета. Замечая, что кто-то из подраненных, ошеломленно трясет головой и пробует подняться с земли, вновь ловил их в прицел. Мораторий, братцы, – да не про вас! Воевать нравится? Душить ближних?.. Давайте!..

Один из гамонов, патлатый, с цепью на шее, прошитый пулями в нескольких местах, шатаясь, привстал, тут же повалился на колени перед какой-то случайной самочкой, порывисто обнял ее ноги, залопотал слова извинений. Вот и ладушки! Значит, проняло мерзавца! Действует начинка!.. Петр с рычанием развернул массивный ствол…

Когда патроны кончились и лязгнул упавший на крышу конец ленты, он очумело тряхнул головой и оглянулся на приятеля.

– Кажется, все?

– Все, – Виктор сидел, разбросав ноги, и в голос рыдал.

– Ты чего, Вить?

– Бессмысленно, – Виктор размазывал по пухлым щекам слезы. – Все, Петруш, бессмысленно. Несколько сотен гамонов ничего не решат.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю, я просто боюсь… – Виктор всхлипнул. – Может, мы и впрямь лишние? Гамоны – сами по себе, мы – сами… Придумали, понимаешь, идею-бзик, пашем за семерых, а им и не надо никакой помощи.

Петр качнулся к нему, грубовато тряхнул за плечи.

– Что ты городишь, брат, очнись! Разумеется, мы нужны!

– А если нет?

Виктор слезливо щурился, с надеждой глядел на Петра. Неожиданным образом роли у них поменялись. Теперь Петр ощущал в себе небывалую силу, знал, что способен убеждать и вести за собой, способен давать оплеухи и бить на поражение. Может, правду говорят, что силы влюбленного врага взмывают ввысь, удваивая твои собственные? Во всяком случае нечто похожее он действительно сейчас чувствовал.

– Мы нужны, Виктор! Верь мне! Просто не все идет, как бы нам того хотелось. Все медленно, да! – через сучки и колдобины, но это жизнь! Иначе просто не получается!

– Вали она в тартарары – такая жизнь! – продолжал всхлипывать приятель. – Никого мы не спасали и не спасем…

Петр обозлился.

– Правильно! Любовь НЕ СПАСЕТ, она – СПАСАЕТ, понимаешь? Каждый день и каждый час! У них иммунитет, но и мы, небесные верхолазы, не лыком шиты. Не берут стрелы – пулями будем их курочить! Пули перестанут брать, начнем ракетами разить, бомбами и многотонными фугасами. Потому как обязаны, пакостники, любить! Каяться обязаны, жалеть, сочувствовать, помогать друг другу… Потому что если перестанут любить, остановится вообще все! Вся их хваленая дристонаука, образование, медицина – все! Нет Земли без Неба, как и Мира без Любви!

– Все равно… Очень скоро архангелы объявят мораторий…

– Пусть мораторий, пусть крематорий, только без нас! – продолжал надрываться Петр. – Я лично буду бить в них до последнего. Сто раз буду, небо тебя задери! И ты будешь, и другие! Потому что иного нам не дано. И нам не дано, и им…