2 Как нас обоих укачала убитая дорога

По ухабисто-волнистой дороге, которую трудно было назвать дорогой, мы проехали километров 15, прежде чем жена сказала:

– Я больше не могу, меня сейчас стошнит. Остановись.

Мы вывалились из Паджера и, покачиваясь по-моряцки широкой походкой, отошли в сторону и плюхнулись в цикорий, держась за головы. Я снял свои красно-синие потасканные кеды Пума и дал ногам подышать. Прекрасная поездка выходного дня, о которой я так мечтал утром, превратилась в адскую карусель, на которой теряешь представление о верхе и низе и о сторонах света. В голове страшно гудело.

– Прошло полтора часа почти. 10 километров в час, – я почесал свою коротко остриженную голову, которую начало печь на солнце, схватил цикорий, сорвал с него цветок и кинул в дорожную лужу. Голубенький цветок поплыл по луже, как будто у неё было течение. Я опьянело вздохнул, – но ехать-то надо дальше. Ещё 75 кэмэ.

Позади нас было небольшое заброшенное поле, теперь сплошь степь. Впереди, через дорогу, – густой смешанный лес. А там, в лесу, паутинная сеть ветвей вверху и мох внизу, такой же мох, как и на моей машине. Эта параллельность существования мхов показалась мне немного странной, как если бы машина вдруг сказала мне, что хотела бы прорасти им насквозь. Я помню, что тогда пообещал себе по приезду домой после выходных счистить весь мох с машины до блеска.

Жена моя сидела уронив голову на колени, её взлохмоченные волосы закрывали лицо. Нагретые солнцем, они ещё пахли ромашковым бальзамом, но уже немного перхотью или чем-то таким, если мыл голову позавчера. Мне нравилась смесь этих запахов. Она придаёт женщине некоторое ощущение жизни, в отличие от безжизненного стерильно-бальзамного, который слышен сразу после мытья головы.

– Йыыыхх, – прорычала глухо жена. Этот звук означал сильную усталость, в стоическом намерении всё же преодолеть остаток пути.

Поймав себя на мысли, что размышляю о степени чистоты женских голов, я встал, размялся, обулся, и поплёлся обратно в Паджеро. Жена больше ничего не сказала и смиренно последовала моему примеру.

Ещё приблизительно 5 километров мы ехали по этой дороге, а затем она стала более дикой, заросшей и при этом, поразительно, но – более ровной. Здесь ездили реже. Большинство рыбаков, охотников и грибников, сворачивало раньше. И немногие здесь месили грязь в непогоду, выдавливая из колеи топорщащиеся в разные стороны гребни. И мы смогли ехать быстрее. Жена даже свободно вздохнула, повеселела и принялась снова грызть семечки.

Я включил радио. Слегка шипя, заиграла «Since U Been Gone» Келли Кларксон. Гитарные риффы звучали шумливо, глухо улетая в открытое окно и растворялись там в берёзовом молодняке. А голосок Келли, напевающий что-то на английском, показался мне до ужаса несовместимым с этими полями и лесами. Подобно приторно-сладкой засахарившейся конфете в гречневой каше на топлёном масле. Но что поделать, ловила только эта станция. И это всё же было лучше, чем звенящий гул ухабистой дороги, который ещё не унялся в наших головах.

Вскоре солнце застили облака, и мир стал сугубо серо-зелёным. Радио перестало играть, только шипело, и я его выключил. Чтобы разнообразить остаток пути, мы с женой начали играть в города. Ещё через 2 часа, когда мы уже по нескольку раз изрядно пострадали подыскивая название городов на злосчастных буквах «А», «Н» и «К» (просто бич игрока в города), мы свернули на дорогу, ведущую в Кроты.

3 Две Олеси

Чуть дальше за поворотом нас остановили девушка с маленькой девочкой. Они сказали, что им тоже до Кротов, но они боятся, что дождь застанет их, поэтому и попросили подвезти.

– Я Даша, а это мой муж Вова. А вас как зовут? – Зачем-то заболтала моя жена.

– Мы – Олеси. Нас обеих зовут Олеси. – Гордо нахмурив брови, сказала девочка лет шести. Её мама с гордостью улыбалась и молчала.

– Ого, – закивал я, – а как так вышло, что вы обе Олеси?

– Так вот и вышло! – Звонко выпалила девочка, ковыряя пожухлый уже букет полевых цветов на своих коленях.

– Вы сёстры? – в некотором непонимании спросил я. – Очень уж молодо выглядите. – (я имел в виду старшую)

– Нет, я её мама. Да, я молодо выгляжу, потому что мне 17 лет.

Я нахмурил брови и почти минуту мы ехали молча, покачиваясь и слушая какое-то дребезжание в приборной доске от тряски. Потом разберусь, что это дребезжит.

– Так вы… – Наконец нарушил я молчание. – Так вы значит мама? Очень рано родили, значит?

– Вова! – Шикнула на меня жена.

– А что? Да вы поймите, я ничего. Я не могу осуждать. – Громко оправдывался я, глядя в зеркало заднего вида. – Просто интересно. Не часто такое бывает.

– Да ладно, – дружелюбно отмахнулась старшая Олеся. Несмотря на юность, что-то в её характере и манере поведения сильно топорщилось, как будто одной её части исполнилось уже лет сорок, а другая часть по-прежнему оставалась десятилетней. Я подумал, что это ранние роды и ранняя же ответственность как-то так повлияли. – Я даже подавала заявку на участие в передаче «Беременна в 16». Вот только не приняли… я ведь забеременела в 10. А не в 16! – И старшая Олеся громко, но как-то очень тепло рассмеялась.

Я видел, что Олеся непрочь поддержать эту тему и дальше, и не отступал:

– Любовь значит была? Я знаю, точно: большая любовь, – я улыбался, словно бы продолжая дружелюбно построенный Олесей диалог.

– Нет, никакой любви. Совсем никакой. Это мой дед. У него лунатизм, он ночью пришёл и изнасиловал меня. – Сказала она уже без улыбки, но всё с той же незатейливой прямотой. Иногда юные девушки хотят поразить, шокировать чем-то. Это у них в возрасте есть такое. Возможно, в этой ситуации Олесей руководил именно этот мотив.

Олеся младшая задумчиво ковырялась в своём букете из полевых цветов, слушая внимательно наш разговор, но делая вид, что не слышит. Старшая же делала вид, что для неё это совершенно обыденный разговор. Их лица тряслись в моём зеркале, как перо сейсмографа. Дашенька, жена моя, смотрела со скрытым укором – не на меня, а на дорогу, но я всё понял.

– Понятно, значит, дед. – Сказал я всё с тем же идиотски-оптимистичным тоном.

– Да, дед. – Продолжила Олеся старшая. – Но он не специально. Это лунатизм. Он уже совсем старый был. Вот и получается, что прадед Олеси – её отец. Это странно, я знаю. – Она очень натурально и добро рассмеялась. – Но что поделать. Бывают вот такие вот случаи. Я решила рожать.

– Хорошо, а почему обе Олеси-то? – Спросил я наконец. – Почему у дочери ваше имя?

– Это уже я, – горделиво заметила старшая. – Подумала, что так назвать будет интересно. Люблю вот, когда люди спрашивают. Сразу есть о чём поговорить. – Она задумчиво покусала нижнюю губу. – Ну и просто хотелось чтобы звали Олеся. Не знаю, почему. Просто! – И она зыркнула на меня в зеркало.

– Мама, это не новость, – ровным голосом обиженно сказала младшая.

– Пусть знают, буся. – Ласково и тихо обратилась к ней старшая.

Младшая особо в лице не изменилась, но как будто приняла сказанное. Да уж, парочка что надо.

– А что же вы? Куда едете? – Просто спросила старшая Олеся, когда мы уже подъезжали к Кротам.

– К другу, – Ответил я, – знаете, может быть лесника местного, он живёт дальше за борком.

– Лесника-то видели конечно, – отвечала старшая. – Но давно видели, года полтора. Знаем только что есть он там, и всё.

– Пьёт? – Обеспокоенно уставился я на них в зеркало.

– Этого не знаю. А знаете что, я поздороваться с ним хочу, а то всё повода познакомиться не было. Давайте мы с вами до него доедем, а оттуда уже пешком пойдём.

– Да как скажете, Олеся. Как скажете, – игриво-задорно, как с детьми, говорил я.

Когда мы наконец приехали к дому лесника и постучались в его дверь, открыл нам некто совсем другой, не Славка.

4 Это не Славка

Этот мужчина оказался блестяще-лысым, с густыми чёрными гусеницами бровей, с гладковыбритым лицом и подбородком, переходящим в шею. Его щёки синели: из-под бледной кожи лица уже хотела вырасти новая щетина. Глаза так чёрнели, что зрачков в радужках не наблюдалось вовсе. По комплекции он был точь-в-точь как Слава – плечи широкие, рост вполне высокий, живот в аккурат для мужчины 40 лет.

Ошибки быть не могло: дом был Славки, баня его, обшитая обещанной теплоизоляцией, как он и писал в письме. И даже живот Славкин, но вот только это был не Славка. Мы все молча таращились на незнакомца. Мы стояли снаружи, он – через порог, в коричневой темноте нутра дома. Одет был по-домашнему, вёл себя как хозяин. Что-то дожёвывал, словно он и был хозяин. Первым начал он:

– Вы наверное к Славе, – сказал он почти скрипящим голосом, довольно дружелюбно, но как-то печально.

– К нему, – только и сказал я.

– Слава пропал, – горестно сообщил мужик, сочувственно поджимая щёки к глазам. – Понимаете, вот уже полгода его нет, и мы не знаем где он.

– Мы – это кто? – нашлась Даша.

– Лесохозяйство, – он немного помялся, словно не зная, что ещё прибавить, словно ожидал, что мы тотчас же развернёмся и уйдём. – теперь здесь. Слава исчез, и всё. Я

Я понимал, что мы три с половиной часа ехали сюда, и обратно никому не хочется. Воспользовавшись рассеянностью мужика я сделал шаг через порог несмотря на то, что он там стоял:

– Слушайте, Славка – мой хороший друг, – говорил я при этом громко, прикинувшись слабослышащим. Когда говоришь громко, но спокойно, это всегда производит убедительный эффект. – Я хотел бы посмотреть как тут всё, повспоминать былое. Вы не против?

Когда я сказал «вы не против», я весь целиком был уже в тёмных сенях без окон. Здесь пахло какой-то затхлостью, засохшим спиртом на дне пыльных зелёных бутылок водки, пауками, сыростью и старым жиром. Запах некогда жизни прошлого, но о настоящем он отчётливо говорил, что тут не живут по меньшей мере полгода. Густобровый, похоже, был прав.

Очевидно, он не хотел нас пускать, но я уже был внутри, за мной уже переступила порог Даша, Олеси тоже собирались войти несмотря на то, что их-то точно никто не звал. И мы вошли. Лысый, похоже, не понимал, почему мы все себя так ведём:

– Вам надо осмотреть дом? Но я же сказал, что Славы нет и увы не будет. Или у вас какие-то дела в этом доме? Я тут обживаюсь, вещи Славы не трогаю. Просто обживаюсь. – Как бы оправдывался лысый. – Дом-то служебный, от государства.

– Мы тут вас впервые видим, – сказала Олеся старшая стоя уже в сенях. – Вы давно тут?

Мужик всё ещё стоял держал открытую дверь, словно бы мы должны были тотчас выйти, но мы никуда не собирались. Я прошёл в комнаты. Даша за мной. Мужик сказал:

– Я совсем недавно, месяц. Я бы пригласил на чай вас, только туда, в баню. Я там живу в основном, но у меня ужасный беспорядок, всё не было времени убраться.

– А чем же занимался тут? – Спросил я недоверчиво, но громко и всё так же кося под дурачка.

Мы разглядывали помещение, мужик в ответ промолчал, потом как-то медленно отошёл от входной двери, она немного со скрипом прикрылась. Не до конца, но стало темно. Пока луч света из открытой двери попадал в комнату, вот что я успел разглядеть. Я опишу обстановку, вызвавшую у меня даже не вопросы, а какое-то тупое онемение.

Окна были заложены изнутри какими-то старыми полотенцами и сорванными с петель занавесками. Карнизы у некоторых окон были оторваны – видно, что занавески сдирали в спешке. Некоторые тряпки для более плотного прилегания к окну были прижаты поленьями или всё теми же обломками карнизов. Свет внутрь попадал, но очень тусклый. Большую часть просторной комнаты занимала кипа каких-то связанных крест накрест бечевой то ли книг, то ли чёрт его знает чего. Старый диван стоящий в углу с характерными вмятинами навсегда запечатлел позу, в которой привык лежать Славка.