Больше всего мне не хотелось туда идти. От приездов матери в детдом до сих пор оставался неприятный осадок на душе. Но и что делать дальше, я не знал. Как вести себя в этой жизни? У меня тогда сформировалось четкое убеждение: любое сделанное тобой добро не увенчается успехом. Да и слишком я тогда уже сжился с созданным мною же образом жестокого сорвиголовы. Отказаться от него, пересмотреть себя казалось невозможным.

В то время я считал, что мягкость характера делает тебя зависимым от того, кто сильнее тебя. Для меня это было недопустимо. Дать слабину – значит, попасть под влияние массы, стать частью стада, которым кто-то руководит. Быть овцой, соглашаться, даже если у тебя другое мнение, – не по мне.

Я долго думал, но все же решился пойти по этому адресу. Спрашивая у прохожих дорогу, через час-другой вышел к двухэтажному дому, в котором жили мои родственники. Что-то все еще удерживало меня, поэтому я еще какое-то время гулял в парке неподалеку.

Наконец, я подошел к подъезду, сел на лавочку и стал ждать неизвестно чего. То ли просто тянул время, то ли боялся. Ноги стали ватными и не давали сдвинуться с места. Меня трясло.

Все это время, пока я пытался справиться с волнением, во дворе рядом с домом полол грядки пожилой мужчина. Когда он направился в сторону нужного мне подъезда, я окликнул его и спросил, в какой квартире живут Шадрины. Мужчина обернулся и недовольным тоном ответил вопросом на вопрос: «А тебе зачем? Ты кто такой?». А потом добавил почти про себя: «Замучили уже, шпана проклятая».

Я еще больше напрягся, но ответил, что меня зовут Андрей Шадрин, и здесь должны жить мои родственники. Услышав это, дед схватился за сердце, подошел ко мне, крепко обнял, как родного, и заплакал: «Какой же ты стал, как вырос, внучек! Мы с бабушкой каждый день о тебе вспоминаем. Так скучали по тебе!». Мы присели, после чего дедушка рассказал, что я был у них самым любимым внуком. Мы помолчали, а потом он пригласил меня в дом пить чай.

Первое, что бросилось мне в глаза, – наполовину выломанная входная дверь. Меня это встревожило. Беспокойство усилилось, когда я зашел внутрь и почувствовал сильный запах растворителя, от которого тут же начало тошнить. «Вы ремонт что ли делаете?», – спросил я деда, надеясь, что он развеет мои опасения. Но в ответ услышал, что ремонта здесь уже несколько лет не было. «Я сначала и вовсе подумал, что ты один из этих наркоманов, что сюда постоянно ходят», – добавил дедушка.

В комнате я обнаружил лежащую на кровати бабушку. Оказалось, что у нее парализованы ноги. «Смотри, Рая, кто приехал!», – окликнул ее дед. Женщина повернулась в нашу сторону, увидела меня и начала рыдать, просить прощения за то, что не уберегла от детдома. По ее словам, оставить меня они не могли, так как мне было тогда два с небольшим года.

«Любила я тебя больше всех, – сказала она, крепко сжимая мою руку. – Помню, иду как-то с работы и вижу тебя на улице, маленького совсем – ползаешь по снегу в чем мать родила, в одних валенках. Схватила я тебя тогда, побежала домой, а мать твоя пьяная спит. Растолкала ее, сказала, что опять нашла тебя во дворе, а она только пробормотала что-то и дальше спать. Ты ходить еще не умел, а уже часто уползал из дому на улицу. Как будто знал, что тебе тут не место».

После того, как мать посадили в тюрьму, всех детей, кроме самого старшего, Миши (он тогда уже ходил в школу), отправили в детдом. «Я долго переживала, плакала, скучала по вам, – продолжила бабушка. – Но приехать не могла: далеко очень, да и здоровья совсем не стало. Потом мать твоя вернулась из тюрьмы, а немного погодя – и сын мой, Василий, брат твоей мамы и твой дядя. Тоже непутевый совсем».

Дальше – больше. Бабушку положили в больницу, так как у нее отказали ноги. Работать она больше не могла и жила на одну пенсию. Как и дед. Насколько позволяли силы, он обрабатывал небольшой участок в три квадрата во дворе, садил картошку. Но еды все равно не хватало, так как все, что вырастало, выкапывали наркоманы. Да и мать не гнушалась такой закуской. После освобождения она стала пить еще больше. Вдобавок к этому дядя Василий начал приводить толпы незнакомых людей. Тогда-то, по словам бабушки, и появился в квартире этот странный едкий запах. «Устала я от них. Умру скоро, – тихо проговорила она. – Тебя вот увидела наконец-то, и слава Богу. А то думала, уже и не встретимся».

Я в недоумении слушал этот рассказ, не в силах сказать ни слова. В голове не укладывалось… Разве таким должен быть отчий дом?

Страшная квартира

Мои раздумья прервал шум в прихожей. Тихо, без слов и разговоров, в квартиру вошла группа мужчин. Вдруг один из вошедших воскликнул: «Смотрите, да это же Андрей!». Я ничего не ответил и продолжал сидеть на стуле, как прикованный. Позже выяснилось, что это и был мой старший брат Михаил, который остался под опекой бабушки и дедушки. Я его никогда не видел и не узнал. Пока я пребывал в растерянности, парень ушел в другую комнату.

Ни приветствия, ни рукопожатия, ни вопросов о том, где я был, как у меня дела, что я вообще тут делаю. Не ожидал, что наша встреча пройдет именно так. Вскоре жуткий запах растворителя усилился. Я не мог его выносить, закрыл двери в комнату бабушки и вышел на улицу, но потом вернулся и подошел к брату. Голос у него был странный. С ним явно было что-то не так. Все там, как я узнал позже, сидели на игле, и мой дядя в том числе. Михаил что-то пытался мне говорить, но я не понимал ни слова и только следил за тем, как он безуспешно пытается удержать одурманенную голову, которая постоянно падала на грудь.

Я не стал слушать его бред и ушел в соседнюю комнату. Мужчины в наколках, раздетые по пояс сидели, как один, уронив головы. Вонь была невозможная. Я открыл окно и высунулся на улицу. Мне не верилось, что это – дом, где я родился, место, куда я шел пусть в слабой, но все-таки надежде найти семью.

Вдруг раздался стук. Я насторожился: неужели снова наркоманы? Открывать дверь пошел дед. В квартиру шумно, со словами «Чего так долго, старый?» зашла какая-то женщина и пошла на кухню. Кто на этот раз? Через минуту я увидел женщину бандитского вида: один глаз совсем слепой, жуткий запах перегара. Передо мной стоял человек, которого я ненавидел больше всего, – моя мать. Она потянулась ко мне, чтобы обнять, но я оттолкнул ее руки. Не особо расстроившись, она налила себе водки и начала рассказывать про свои «подвиги» – где была, что делала. Мне хотелось одного: бежать оттуда и никогда не возвращаться. Останавливало только то, что я переживал за судьбу бабушки с дедушкой. Да и идти было некуда.

Так я начал жить в этой жуткой квартире. Вечерами туда приходили цыгане, незнакомые мужики, один другого синее из-за татуировок. Варили наркоту, а потом штабелями, кто где упадет, валились на пол. Я вынужден был спать рядом с ними, так как кроватей в квартире не было, а единственный старый ободранный диван, по которому ползали клопы, занимала мать.

От нее я узнал, что у меня и моих братьев – не общий отец, меня она «нагуляла», встречаясь втайне от мужа с другим мужчиной. Он проживает где-то в этом же городе, в Верхней Пышме, но где точно, мама не знала. У нее был адрес только его сестры. Появилась надежда! Если не получится обрести семью, то можно хотя бы увидеть отца, поговорить с ним. Но я не сразу пошел по записанному на листке адресу.

Однажды дядя с братом предложили мне заработать. «Работа» моя заключалась в том, чтобы стоять на шухере – смотреть, не идет ли кто, пока они обворовывают частный дом⁷. Я нехотя согласился, потому что нужны были деньги. Мне заплатили 600 рублей. Сначала я хотел протестовать и просить больше, но остановил себя, так как боялся остаться ни с чем. Я молча взял деньги и поехал в центр.

Встреча с отцом

Дом тети находился возле центральной милиции. Каждый в городе знал, где это, поэтому нужный адрес я нашел почти сразу. Татьяну Анатольевну я застал в тот же день. На мой рассказ о том, кто я и как узнал ее адрес, она ответила, что видела меня один единственный раз, когда мне был год: папа гулял со мной и зашел к своей сестре переодеть меня.

Татьяна Анатольевна сообщила, где живет Дмитрий (так звали моего отца), и попросила потом прийти к ней и рассказать, как прошла встреча. Я сразу же направился по указанному адресу, благо идти было недалеко. На пятый этаж я поднимался пешком, хотя лифт работал, – волновался и оттягивал момент встречи. Сердце билось, как сумасшедшее. Скоро я увижу отца...

Был уже вечер, 9 часов, но я все же решился. Мне открыла женщина.

– Вам кого?

– Диму.

Сразу сказать «папу» язык не поворачивался. Меня попросили подождать. Через минуту вышел отец. Я отметил про себя, как сильно мы похожи, да и он, как мне показалось, сразу узнал меня. «Здравствуй, папа», – на этот раз слова вырвались сами собой. По щекам потекли слезы. Отец тоже не сдержал эмоции, заплакал и, вытирая глаза тыльной стороной ладони, сказал: «Заходи, не стой на пороге».

Я наконец-то поел нормальной еды. Мы поговорили о жизни, папа рассказал, что работает в геологоразведке экспертом по каким-то породам. Оказалось, что вскоре после моего рождения мать стала требовать деньги за то, чтобы отец мог проводить со мной время⁸. На этой почве они поругались и перестали общаться. А потом меня забрали в детдом. Почему папа не искал меня, не навещал, не забрал к себе, я не спрашивал. Не хотелось этого знать и ставить человека в неловкое положение, задавая вопросы, которые всегда приводят в тупик⁹. Я не держу зла на отца. Он хороший человек. А то, что всё получилось именно так… всякое бывает. Главное, что мы увиделись, поговорили по душам.

Было уже поздно, и я стал прощаться. Мы условились, что выберем день и вместе куда-нибудь сходим. Уже в дверях папа признался, что он не так представлял эту встречу: боялся услышать от меня обвинения. На это я ответил, что не вижу за ним никакой вины.

Обретение и потеря

Я вернулся в квартиру, где жили мои родственники. Двери нараспашку, шум, пьяные голоса. Никто не спал, в одной из комнат кто-то громко ругался. Я зашел к бабушке с дедушкой и сидел с ними. Мы разговаривали, вспоминали прошлое, смотрели старые фотоснимки. В коробке с фотографиями лежала красивая радиоуправляемая машинка. Оказалось, что бабуля работала на заводе по изготовлению игрушек и приготовила этот подарок для меня, но так и не успела вручить его.

Закончился наш разговор слезами. «Многое поменялось с тех пор, люди другие стали, – произнесла бабушка. – Дочь пьет, сын колется. Того, что остается от пенсии, хватает только на еду. Деньги, которые были отложены на похороны, они тоже своровали. Вот и доживаю я свой век, как придется. Смотрю на все это с болью в сердце».

Уснул я в той же комнате, а на следующее утро проснулся от криков. На кухне – толпа народу, снова невыносимый запах растворителя. Я вышел на улицу и сел на лавку. Проходившие мимо соседи любопытствовали, кто я такой и что здесь делаю, кого жду. Некоторые, кто постарше, узнавали меня: «Да ты же Светкин сын».

От соседей я узнал, что наша семья всегда плохо жила – не было ни одежды, ни еды нормальной. Всем домом нам помогали, кто чем сможет, пока мать шлялась. Мы же, до того, как нас забрали в детдом, все время норовили сбежать. Соседи то и дело обнаруживали нас, маленьких, на улице без присмотра и возвращали обратно. Однажды (мне тогда был год или полтора) меня нашли под лавкой испачканного в крови. Я не издавал ни звука – спал. Выяснилось, что мать до этого сидела там со мной, а потом куда-то ушла. Вероятно, я пытался сползти вниз, упал и сильно ободрал руку о трухлявую лавку. Соседи отвезли меня в больницу, где мне нанесли швы.

Я внимательно слушал, все запоминал, всем интересовался. За разговорами пролетел день. Вечерело. Хотелось есть, но в квартире я ничего не нашел. Там даже холодильника не было. Я снова вышел на улицу и обнаружил рядом с домом коллективные сады. На дороге лежали опавшие яблоки. Они-то и стали мне ужином.

Возвращаться не хотелось, поэтому я гулял всю ночь. Дождавшись 10 часов утра, я отправился к тете Тане. Она впустила меня, накормила, выслушала мой рассказ о том, как прошла встреча. Потом я попросил помочь с поисками работы. Татьяна Анатольевна тогда работала менеджером в мебельном салоне в Екатеринбурге и сказала, что им как раз требуются грузчики. Она вообще отнеслась ко мне с пониманием и очень помогла. Я поблагодарил тетю и пошел на встречу с отцом.

У папы мне никто не открыл. Я позвонил еще раз, но в ответ услышал только тишину, прислушался, приложил ухо к двери, но шорохов не было. Решив, что папа куда-то ушел, я стал ждать его. Но и через 5 часов он не появился. Обеспокоенный, я снова пошел к тете. Узнав о несостоявшейся встрече, Татьяна Анатольевна очень удивилась, сказав, что Дима очень ответственный в плане договоренностей, никогда не опаздывает и, в случае чего, предупреждает об изменившихся планах, так что здесь что-то не так. Она посоветовала пойти домой и вернуться завтра.

Весь вечер я не находил себе места от волнения. В голову лезли всякие мысли. Неужели и этот человек отвернулся от меня, не успев узнать? Может, его что-то не устроило во мне, или он просто обманул меня. И все же я решил дождаться утра в надежде на то, что тетя сможет что-нибудь разузнать.

Ту ночь я снова провел на улице. Погода была еще теплой, и я немного поспал в парке под деревом. Только начался день, как я пошел к тете Тане. В ее квартире было много незнакомых людей, женщины плакали. Выяснилось, что папа умер. В тот день, когда мы должны были встретиться, он пошел в кабак и сильно напился. Я понимал, что причиной тому послужило мое появление, и тетя думала так же. Не знаю, что переживал отец в те моменты, но могу предположить, что на душе у него было тяжело.

После похорон, на поминках, я впервые в жизни напился. Вечер тот помню плохо. Очнулся на улице. Вокруг не было ни души.

Мама…

Иллюзорная надежда на возможность лучшей жизни снова пропала. Осталась только пустота, а вместе с ней – депрессия, расстройство и ненависть. Усугубляли состояние родственники, которых я вынужден был видеть каждый день. Мать начала все чаще спрашивать, почему я не общаюсь с ними, почему все время молчу. Я же не представлял, о чем нам разговаривать. Однажды она в сердцах произнесла: «Ну, что ты опять молчишь? Я же все-таки твоя мама!». Не выдержав, я закричал: «Мама? А где ты была все эти годы, мама? Ты интересовалась, когда приезжала в детдом, как я живу и почему не выхожу к тебе? Ты не достойна этого слова. Я никогда не буду тебя так называть!».

Услышав крик, из другой комнаты вышел старший брат и начал орать на меня, ударил по лицу и сказал, что я обязан почитать и уважать мать. «Нет! Этого не будет! Никогда!», – выпалил я, выбежал из квартиры и снова почти сутки шатался по городу, скрывался в парке. Только от своих мыслей спрятаться не мог. Мне было больно от того, насколько всем безразлична моя судьба, кроме разве что бабушки с дедушкой, но и их, мучительно доживающих свой век, скоро не станет.