Глава 7

Утро в Джурджу – это не рассвет, а скорее постепенное проявление симптомов тяжелой болезни под названием «день». Ночная тьма медленно отступала, нехотя уступая место серому свету, который не столько освещал, сколько подсвечивал убожество окружающего мира.

Воздух, ночью пропитанный сыростью и страхом, с наступлением утра приобретал новые, не менее отталкивающие ноты: запах сгоревшего масла из плохих ламп, дым от первых чадящих очагов и вездесущая вонь нечистот, которые за ночь успевали застыть, а теперь снова начинали оттаивать под стопами редких прохожих.

Мы вышли из моего временного пристанища – Чечилия, я и незримый для посторонних глаз Саймон. Вернее, он не то чтобы незримый, для тех, у кого нет дара, он был просто размытым пятном на периферии зрения, мимолётной тенью, которую мозг отказывался регистрировать. Но для таких как я или Чечилия, он шёл, скорее даже парил рядом, его тёмная фигура казалась ещё более плотной и реальной на фоне утренней блёклости.

– Знаешь, Саймон, – начал я, сплевывая на мостовую с видом человека, только что прошедшего через все круги ада и обнаружившего, что это всего лишь прихожая. – Твоё присутствие в таком виде – это как иметь личного призрака, который вечно ноет, что ему холодно. Только ты не ноешь, ты шипишь. И это, честно говоря, раздражает не меньше.

– Мое присссутсствие не для твоего удовольссствия, Хел, – послышалось в ответ прямо у меня в голове, словно кто-то провёл по моим извилинам рукой в шёлковой перчатке. – Это тактика. Несссримый ссоюсссник – неошшшиданносссть для врага.

– О да, – фыркнул я. – Неожиданность. Как удар кирпичом по голове! Только кирпич хотя бы материален, а для большинства ты – просто шипящее ничто.

Чечилия, шедшая рядом, нервно передёрнула плечами. От неё всё ещё пахло сандалом и страхом, но сейчас к этому букету добавился явный аромат бессонной ночи, проведённой за старыми фолиантами.

– Мне всё равно непривычно, – тихо сказала она, бросая быстрый взгляд в сторону неосязаемой тени Саймона. – Видеть его… таким. Без… материальной оболочки. Это как смотреть на луну через грязное стекло.

– Сссщщитай это привилешшией, шшшенщщщина, – прошипел Саймон, и его мысленный голос прозвучал на этот раз с лёгкой, едва уловимой усмешкой. – Немногие мошшут видеть нассс в нашшей иссстинной форме.

– О, я чувствую себя особо одарённой, – парировала Чечилия с внезапной дерзостью. – Как будто мне подарили билет на самое скучное представление в мире, где главный актёр – это пар из помойной ямы.

Я не мог сдержать усмешку, да чего уж там, просто заржал в голос. Иногда эта девица могла быть остроумной. Возможно, это было одним из её профессиональных инструментов.

Мы двигались по центральной, если её можно так назвать, улице. Днём Джурджу был не лучше, чем ночью, просто другим. Ночью город был чёрным, зловещим, полным скрытых угроз. Днём он становился серым, унылым и откровенно жалким. Деревянные дома, казавшиеся ночью таинственными, при свете дня представали во всей своей неприглядности: покосившиеся, с прогнившими ставнями, с крышами, покрытыми мхом и забытыми надеждами. Кирпичные здания теснились друг к другу, словно пытаясь согреться, их тёмные стены впитывали скудный солнечный свет, не отдавая ничего взамен.

Я обратил внимание на странную деталь. Некоторые постройки, особенно те, что были сложены из старого, почерневшего камня, казались мне… знакомыми. Не в смысле «я видел это вчера», а в смысле глухой, отдалённой памяти, будто отголоска из другой жизни. Вот арка, ведущая в узкий переулок. Её форма, изгиб… Я словно видел её, но не в этом веке. Дежавю, настолько сильное, что у меня на мгновение закружилась голова.

– Что-то не так? – Чечилия уловила моё замешательство.

– Нет, – отмахнулся я, стряхивая налипшее ощущение. – Просто показалось. Этот город действует на психику. Он как плохой актёр – пытается казаться глубоким и загадочным, а на деле просто кривляется.

– Сссогласссен, – поддержал Саймон. – Запах трупного тлена и тщщетносссти. Класссищщесская картина.

Мы прошли мимо группы грузчиков, разгружавших тяжёлые бочки. Их лица были пустыми, движения – вымученными и автоматическими. Они не смотрели на нас, они вообще ни на что не смотрели. Их взгляды были устремлены куда-то внутрь себя, в ту пустоту, где обитает принятие собственной жалкой участи. Дальше нам повстречалась торговка, пытавшаяся продать сморщенные, явно не первой свежести овощи. Её призывный крик был похож на предсмертный хрип.

– Прекрасный денёк, не правда ли? – заметил я. – Солнце светит, птички поют песни… о скорой и мучительной смерти.

– Ты сегодня особенно язвителен, – констатировала Чечилия.

– Это не язвительность, милая. Это констатация фактов. Посмотри вокруг. Оптимизм в этих краях – верный признак либо сумасшествия, либо крайней степени алкогольного опьянения.

Внезапно Саймон, невидимый для обывателей, замер. Его теневая форма сгустилась, стала почти чёрной.

– Впереди. У таверны. Шшто-то происссходит…

«Лилит» была уже видна, до неё оставалась всего полусотня метров. И действительно, у входа в заведение разворачивалась странная сцена. Хозяин таверны, тот самый детина с лицом камня, о который точят ножи, стоял, скрестив руки на своей могучей груди. Его обычное каменное выражение сменилось редкой для него гримасой раздражения, смешанного со… страхом? Да, это был именно страх, тщательно скрываемый, но угадывающийся в напряжённой позе.

Перед ним, боком к нам, стоял незнакомец. Очень странный незнакомец. Высокий, худощавый, одетый в одеяние, которое никак не вязалось ни с местной модой, ни с практичностью. Длинный, до пят, плащ из ткани, отдававшей металлическим, серо-стальным блеском, словно он был пошит из тонкой кольчуги. Под плащом – тёмно-бордовый камзол, украшенный причудливыми, геометрическими вышивками серебряными нитями. На голове – седые волосы, а чуть ниже длинный прямой нос и тонкие бледные губы, сложенные в выражении холодного превосходства. В руках мужчина держал посох из тёмного, почти чёрного дерева, навершием которому служил крупный молочно-белый кристалл, внутри которого медленно перетекали туманные разводы.

Они ожесточённо спорили, но до нас ничего не доносилось.

Одеяние незнакомца, его манера держаться, сам посох с мерцающим кристаллом – всё это кричало о чём-то ином. Это не был «торговый партнёр». Это был кто-то… другой.

И в этот момент незнакомец резко обернулся. Его взгляд, скользнув мимо Чечилии, упал прямо на меня. На меня уставились бледно-голубые глаза, почти бесцветные, и в них не было ни капли человеческого. Лишь холодная, безразличная оценка, словно он смотрел на насекомое, но не простое, а на то, что внезапно проявило неожиданную активность. И в этом взгляде было что-то ещё. Знание. Он смотрел на меня так, будто знал меня. Знал, кто я, зачем я здесь. И это знание явно его не радовало.

Хозяин таверны, воспользовавшись моментом, бросил на нас испуганный взгляд, и что-то пробормотав, почти вбежал в «Лилит», захлопнув за собой дверь.

Незнакомец ещё секунду постоял, его ледяные глаза буравили меня. Потом он резко развернулся, его металлический плащ взметнулся, не издав ни звука, он зашагал прочь, и его фигура неправдоподобно быстро растворилась в утреннем туманном полумраке переулка.

– Весёлый тип! – проворчал я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Прямо визитёр с того света.

– Кто это был? – прошептала Чечилия бледнея. – Я никогда не видела такого… От него исходила… пустота и смерть.

– Шшшто-то дреффнее, – мысленно произнёс Саймон, и его «голос» звучал настороженно. – Не людссское. Не тёмное. Другое. Опасссноссть.

– Замечательно, – вздохнул я. – Теперь у нас есть не только суккубы, тёмные кланы и таинственная Хозяйка, но и какие-то ледяные призраки с посохами. Наша жизнь становится всё разнообразнее. Прямо как гниение – каждый день новые оттенки вони.

Мы подошли к двери «Лилит». Толкнув её, проникли внутрь. Если ночью таверна была бурлящим котлом порока, отчаяния и дешёвого алкоголя, то днём она напоминала больше поле боя после сражения. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным вчерашним перегаром, запахом кислого пива, немытого пола и тел. Свет, пробивавшийся через маленькие закопчённые окна, слабыми столбами падал на пустые столы, выхватывая из полумрака пятна засохшей грязи, окурки и одинокую, валявшуюся под стулом, проткнутую ножом туфлю.

Интерьер от дневного света не выигрывал. Потертая липкая барная стойка, за которой сейчас никого не было, выглядела ещё более убогой. Столы, забитые вечером до отказа, сейчас стояли пустые и неприветливые. Стулья были закинуты на них ножками вверх, словно мёртвые жуки. На каменном полу виднелись следы недавней уборки – мокрые грязные разводы, которые лишь размазали грязь, а не убрали её. Единственными напоминаниями о ночной жизни были двое завсегдатаев, спавшие в углу, уткнувшись лицами в столы. Их тихое похрапывание лишь подчёркивало гробовую тишину. Да троица выпивох, похмелявшихся с раннего утра.

– О, родные пенаты, – развёл я руками. – Пахнет домом, если твой дом – заброшенная скотобойня.

Мы прошли к стойке. Я несколько раз стукнул по ней монетой. Из задних комнат, потирая глаза, вышел тот самый хозяин. Вид у него был ещё более помятым, чем обычно. На лбу блестели капли пота, а в глазах застыла смесь злости и страха.

– Вино, – коротко бросил я. – И еды. Что-нибудь… максимально съедобное. Если такое найдётся.

Он что-то буркнул в ответ, даже не взглянув на нас, и скрылся обратно.

Мы выбрали стол в дальнем углу, откуда был виден и вход, и основное пространство таверны. Я сел спиной к стене – старая привычка. Чечилия устроилась напротив. Саймон занял позицию рядом, его теневая форма слилась с углом, став почти неотличимой от настоящей тени.

– Ну что, Саймон, – обратился я к пустоте. – Как тебе дневной вариант этого великолепия? Не так лихо, зато честнее. Никаких прикрас. Одна голая неприкрытая тоска.