Отзывы на книгу «Альбом для марок»

Кроме одного.
Это личная история конкретного человека. И его взгляд на события. Его важное и личное.
Такие книги не история, а личный опыт.
Почерпнуть из рассказа можно только субъективный взгляд на то, что было вокруг. И это не всегда попадает в сердце читателя.
Ну зачем мне масса тетушек, дядюшек, друзей, случайных людей? Я не знаю их и не узнаю.
Зачем мне подробности в каком углу квартиры стояла лампа, а в каком стул?
Это не формирует понимание истории. А может у меня не формирует.
Может из такого и складывается история?
Такие книги, как фотоальбомы семьи. Кому-то интересно разглядывать, кому-то нет. Мне вот не очень.
Поэтому ставлю за личную ценность для автора и за его работу. Но не более.

Ты все хотел дворником стать. Говорил: встану рано, лопату возьму – пойдут люди, а я им под ноги снег – швырк! швырк!

Андрей Яковлевич Сергеев. Родился в 1933 году в семье преподавателя - лектора Тимирязевской академии Якова Артемовича Сергеева и домохозяйки (из бывших) - Евгении Ивановны.
После окончания школы поступил во ВГИК, оттуда перевелся в МГЛУ, факультет иностранных языков. Работал переводчиком прозы (Том Гарди, Джон Голсуорси, Клайв Баркер) и англо - американской поэзии (Джеймс Джойс, Роберт Фрост, Томас Стернз Элиот, Дилан Томас, Джон Донн).
В 1996 году за книгу "Альбом с марками" Андрей Сергеев получил премию "Русский Букер".
Погиб в 1998 году: сбит автомобилем.

В 2013 году издательство "Новое литературное обозрение" выпустило в свет огромный (600 страниц) том сочинений Андрея Сергеева "Omnibus: Роман, рассказы, воспоминания, стихи", в 2023 году "Редакция Елены Шубиной" выпустила "Альбом для марок" еще раз.

"Альбом для марок" - это собрание разной степени объема биографических зарисовок, связанных с детством и юностью самого Сергеева.
Таких книг - много. Сергей Довлатов, Лев Друскин, Гриша Брускин - писать о себе и своей жизни в рамках анекдота - и просто, и наглядно, и читатель не заскучает...
Потому что место длительным и зубодробительным описанием истории одной семьи в разные периоды истории ("Московская сага" Аксенова, "Дети Арбата" Рыбакова) занимает короткие, но ёмкие истории - написать рассказ сложнее, чем написать роман...
Второй аспект книги - это понимание исторического контекста, без понимания деталей и атмосферы книга превращается в "очень всё обрывочно и разрозненно"...

На стенах домов рекламы:
Я ЕМ ПОВИДЛО И ДЖЕМ
ВСЕМ ПОПРОБОВАТЬ ПОРА БЫ,
КАК ВКУСНЫ И НЕЖНЫ КРАБЫ!
Вечером на брандмауэре – кино: три поросенка поют с умильным акцентом:
– Кущай больще ветчины!
В дни получки папа приносит домой двести граммов любительской колбасы, нарезанные в магазине тоненькими лепестками.
В 1928 году количество голов крупного рогатого скота - 30,7 миллионов.
В 1933 - уже 17 миллионов, и это сокращение натурального мяса привело к странной картине: "советское благополучие" выглядело красиво, но на деле - мясо относится к дефицитным товарам и в государственных магазинах есть не всегда.
То же самое - колбаса, сыр и прочее.

Мама отдает книгоноше Брокгауза-Ефрона, он занимал доверху все полки сбоку на мраморном подоконнике. Придя с работы, папа хватается за голову: осталась одна Малая советская, и та неполная.
Папа не вырезает из энциклопедии статьи и не заклеивает портреты.
История СССР с конца двадцатых и до пятидесятых - это история поиска врагов.
Вчерашние лидеры сегодня становились подозрительными лицами, а завтра - откровенными противниками страны и строя: в 1918 году Сталин поздравляет создателя Красной армии Льва Троцкого с победами, в 1928 году Лев Троцкий - в ссылке в Алма-Ате, а в 1929 году - выдворен из страны в Турцию.

Николай Иванович Бухарин, например. Бухарин - единственный из правительства, кто присутствовал при смерти Ленина, и Бухарин сопровождал труп водя в Москву, Бухарин - один из главных авторов Конституции СССР 1936 года, в 1938 году - расстрелян. Лев Каменев - один из самых образованных лидеров партии большевиков, в 1936 году расстрелян. Хранить их фотографии, газетные вырезки с их статьями и - тем более - фотографиями - это преступление. Поэтому - вырезали, сжигали, уничтожали. Во избежании признания себя частью заговора, либо шпионской сети, либо вредительской группы. И это ни разу не абсурд ни тогда, ни сейчас.
"Ничего не вырезать" - это очень опасно.

Я слышал, маме она вполголоса признавалась:
– В уборной попадется портрет в газете – я помну́, помну́, а все-таки переворачиваю, все-таки человеческое лицо…
Привычная нам туалетная бумага появилась еще до революции, но в СССР массовым спросом не пользовалась, люди предпочитали газеты.
(Как-то Заболоцкий спросил у соседа по бараку бумаги на самокрутку. Тот оторвал клочок газеты, в которую была завёрнута только что полученная из дома посылка. И тут перед поэтом, расправляющим газетку, мелькнуло знакомое имя. На обрывке он прочёл указ о награждении писателей: Николай Тихонов получил орден Ленина. А он-то думал, что его товарищ тоже загремел в лагерь — ведь следствие копало под главу ленинградских писателей… Заболоцкий чуть не сошел с ума...)

В тридцатые годы особо бдительные жители коммунальных квартир рассматривали кусочки газеты в урне с целью выяснить: не подтерся ли человек фотографией товарища Сталина...

Мама примирилась с тем, что мы ругаемся.
Но главное в романе не текст, подтекст и контекст, а речь.
Передача речи - со всеми особенностями: советский бытовой антисемитизм, смесь из газетных штампов, Зощенко, и остатков "бывших людей" - самое важное.
При привычном восприятии советской школьной правильности, когда учитель говорит как написано и ученики говорят как написано - звучит красиво, гладко, и неправдоподобно.
Живые люди говорят просто: с матом, с вульгаризмами, с обесцененной изюминкой - потому что среда, где они существует, к другим речам не располагает: герои фильма "Добро пожаловать или Посторонним вход воспрещен" выиграли бы только, через слово добавляя мат. Потому что матом разговаривают все... И это не стоит закатывания глаз и прочих снобистских выходок: люди зачастую путают воспитание и хорошие манеры. Хорошие манеры - это здороваться, говорить "спасибо" и "пожалуйста", пропускать дам вперед, а воспитание - это когда ты умеешь с первого взгляда отличить Рубенса от Рериха, а с первого звука - Брамса от Штрауса. И да, неплохо бы еще знать, кто это такие...

Война.
О восприятии войны в период войны - не плохо сказано в книге о Евгении Шварце, наверное, самые яркие страницы книги, но у Сергеева Война - это короткие, но острые зарисовки:
Из ополчения, из-под Смоленска, возвращается старик Богословский:
– Мы на руках по грязи тащили орудия – четырнадцатого года!

Школа.
Школа – однородная серая безличная среда. Даже если тебе дали по роже, в этом нет личного отношения. Тот, кто дал, ничего против тебя не имеет. В основе всего не живая жизнь, а некогда установившийся ритуал.

Живая речь, пропитанная всеми тонкостями времени: сороковые-пятидесятые, и само время - время не в категории часов, а в понятии хронотопа.

Дальше - учеба, дальше - жизнь.

Почему стоит прочесть эту книгу?
Ради речи.
Ради того языка, который безвозвратно ушел вместе с носителями, уступив место тому, что звучит сейчас, без обид.

Сборник мемуарных зарисовок: по большей части описывается раннее детство в конце тридцатых - сороковых годах (сам автор 1933 года рождения). Чуть менее подробно - учёба в институтах (ВГИК и иняз).
Биографии членов семьи и описание довоенного быта - довольно интересно, всё остальное (в первую очередь, студенческая жизнь и поэтическая тусовка) - не очень.
Хороший язык, интересные наблюдения, но уж очень всё обрывочно и разрозненно.

Всё хорошо, но хоть убейте, терпеть не могу, когда в книге употребляются такие слова ,как "*опа" и "г**но"! Хоть не читай. =

Совершенно случайная книга в моём прочитанном. И совершенно прекрасная. Я про эссе Бродского обычно говорю – поэзия в прозе. О Сергееве, внезапно, могу сказать точно также, хотя моим любимым автором он, всё же, вряд ли станет.
Это было действительно хорошо. Написано, оформлено, изложено. Мемуары одного человека. Биография целого столетия.
Здесь вас встретит набор разного размера зарисовок из прошлого, таких же обрывочных и избирательных как воспоминания, рассыпанные по закоулкам коридоров памяти. Это по-своему красиво. И, наверное, не слишком-то понятно без знания контекста.
Не могу сказать, что некоторые моменты авторской истории меня не смутили, но тем честнее он выглядит, не пытаясь приукрасить себя и спрятать от читателей несовершенства характера или эпохи.
Есть ощущение, что знакомство у нас задалось, и стоит его продолжить с чем-нибудь ещё.