Поминки не затягивали. Вскоре гости разошлись, остались только соседские женщины, трое мальчишек и офицеры. Соседки помогали убрать со стола, а пограничники ждали прибытия заставской машины. Макс показал ребятне, как разбирается и собирается автомат, и Алишер с друзьями уже не мешались под ногами, занятые на топчане со взрослой игрушкой. Сергей сидел на кухне, беседовал с женщинами о житие-бытие и делился последними новостями. Сёстры вроде тоже ожили: Гульнара опять затарахтела, успевая участвовать и в беседе со всеми, и говорить за сестру; Аишу к уборке и мытью посуды не подпустили – она сидела напротив Кузнецова и тоже активно жестикулировала свои слова. Говорили о всякой ерунде, каждый рассказывал о своём, и Сергей, не замечая как, вдруг оказался главным рассказчиком. Зацепившись языками с одной из соседок, чья дочь живёт в Душанбе, они сначала обсудили столичную жизнь, архитектуру и культурные места республиканского центра, а потом как-то незаметно вдарились в воспоминания юности. Сергей вспомнил Уссурийск, своих родителей, дедов, учёбу в школе и в суворовском училище, бабулю. Воспоминания настолько захлестнули его, а слушатели оказались столь отзывчивы и восприимчивы, что офицер просто не мог остановиться. Он говорил и говорил, присутствующие слушали с неподдельным интересом, своими уточнениями и эмоциональными междометиями всё больше и больше пробуждая в нём страсть рассказчика. В какой-то момент он вынырнул из этого потока и с удивлением обнаружил, что, оказывается, давно уже, не отрываясь, смотрит на Аишу, но всем окружающим это абсолютно безразлично – все смотрят на него и ждут лишь продолженья. Он много лет оттачивал искусство внимательного слушателя и не был никогда особо интересным рассказчиком. А тут его вдруг так прорвало, как будто бы внутри разрушилась невидимая плотина и содержимое из памяти хлынуло наружу.

– И что, бабушка так и умерла, и что она хотела вам сказать – вы так и не узнали? – взволнованно спросила Гульнара, когда Сергей остановился в попытке оценить своё состояние, для него неестественное, новое, но чрезвычайно приятное.

– Да подожди ты, Гуля! – раздался голос одной из женщин. – Не мешай, видишь вспоминает. Сергей, так Вы успели узнать?

Кузнецов осмотрелся вокруг, и опять его взгляд споткнулся на Аише. Девушка с умилением смотрела на него: «Вот теперь я читаю тебя идеально. Продолжай, не останавливайся…»

– Сергей Васильевич, машина десять минут как пришла.

Полковник оглянулся. В дверном проёме, облокотившись на косяк, стоял и улыбался Колесников:

– Мне уже самому интересно, что бабушка хотела сказать. Только машину ждут на заставе, через час ей на выезд опять.

– М-да, заболтался я здесь с вами, – смутился Кузнецов.

И тут произошло то, что даже для мусульман-исмаилитов было как минимум нехарактерно, а в какой-нибудь ортодоксальной суннитской среде, так и вовсе – небезопасно: Аиша подалась вперёд и на виду у всех положила руку на колено чужому мужчине – Сергею. Правда, сразу же убрала, привлекая к себе внимание пожилой женщины, самой старшей из присутствующих, после чего замельтешила жестами:

– Аиша хочет сказать, – озвучила сестру Гульнара, – что Сергей-джан был тем, кому наш брат успел завещать свою последнюю волю: позаботиться об отце и нас. Сейчас в этом доме не осталось мужчин, наш отец болен и пока лежит в больнице, а племянник ещё совсем мал. Поэтому ношу старшей, в семье приходится нести Аише. Если Сергей пожелает остаться и отпустит машину, то она просит Вас – тётя Мадина, – Гульнара указал на пожилую соседку, – предоставить ночлег офицерам в своём доме, дабы соблюсти традиции приличия и гостеприимства, а всем нам дать возможность услышать продолжение его истории.

Женщина подошла к девушке и обняла её:

– Конечно, моя пиядаси9^[1]! Я сейчас спрошу у мужа, но уверена – от такой чести он точно не откажется, – и повернувшись к офицеру: – Сергей-джан, у нас так мало здесь новостей, поэтому мы с интересом ещё послушаем ваши истории, а переночуете со своим товарищем в нашем доме. Оставайтесь, если служба позволяет.

Кузнецов взглянул на капитана. Тот развёл руками и улыбнулся, мол, не против, как начальник посчитает нужным. Тут же раздались детские возгласы: «Командон бокий мемонад! Командон бокий мемонад!»10^[1] и пацаны, стоявшие за Максимом, с визгом вылетели во двор продолжать свою игру.

– Ну если не стесним, то согласны. Завтра в семь уедем, – Кузнецов посмотрел на Аишу.

Девушка сияла, и никто уже не сомневался, что не только интерес к рассказу и уважение к гостю сподвигли её на такое предложение. Читать Аишу сейчас, наверное, мог каждый, тем более женщины, врождённо много более одарённые слышать немые девичьи монологи. Сергей окинул взглядом присутствующих, и ему в который раз за последний месяц показалось, что окружающие – все эти женщины, пожилые и не очень, знают что-то такое, о чём он не ведает сам. Так же, как и в сценах общения дочери с отцом, их взгляд излучал восторг от осознания общей тайны и некую грусть, только в данном случае – безнадёжную и сочувствующую. Причём у тёти Мадины даже навернулись слёзы. Женщины смотрели на Аишу, а некоторые, те, кто посмелее, украдкой кидали смущённые взгляды на Сергея, тут же пряча глаза, стоило ему только в их сторону повернуть голову.

Многозначительная пауза прервалась словами Мадины, которая отослала свою дочь предупредить мужа об ожидаемых гостях. Кузнецов распорядился водителю возвращаться на заставу и вместе с начальником заставы прибыть сюда к семи утра.

– Вы закончили на том, что бабушка хотела что-то сказать, но не услышали, а вскоре она умерла, – напомнила та же женщина, которая минуту назад одёрнула Гульнару.

– Да, – отреагировал Сергей. – То был наш последний разговор. Он состоялся много лет назад. А что она хотела сказать, я узнал в прошлый… сегодня пятница… в прошлое воскресенье.

Сдавленные возгласы испуга и удивления заставили офицера сразу улыбнуться:

– Нет-нет! Никакого спиритизма-мистицизма. В смысле, бабушка умерла давно, просто от неё остались кое-какие вещи, и лишь спустя десяток лет я решил их изучить подробней. Аиша посоветовала мне съездить в отпуск на родину, на Дальний Восток, и там поискать ответы на свои вопросы из прошлого.

– Хм! – произнесла Аиша, и все недоумённо уставились на немую, так как раньше никому не приходилось слышать от неё столь сложных и членораздельных звуков.

Девушка искоса смотрела на Сергея, округлив глаза и демонстрируя всем видом неподдельное удивление. Вспыхнув румянцем и смущённо улыбаясь, она тут же стала руками объяснять сестре. Та, прищурив глазки, хитро взглянула на офицера:

– Что-то вы, Сергей-джан, путаете. Аиша говорит, что ничего подобного она вам не советовала.

– Та-та-та! – опять раздался звонкий голос старшей сестры, сопровождаемый игривой улыбкой и театральным помахиванием кулачком с поднятым указательным пальцем.

Возникла пауза.

– «Да-да-да» – ты это хотела сказать? – первый сориентировался Кузнецов и наклонился к девушке.

Она взволнованно задышала, румянец на щеках стал гуще, в глазах загудело пламя цвета смарагда. Полковник взглянул почему-то на подчинённого и перешёл на дари:

– Это мне посоветовала ты: разобраться в себе, найти ответы в своём прошлом и успеть услышать… ценные указания руководства, так сказать. Причём в очень жёсткие сроки: до дня осеннего равноденствия. А без поездки на родину мне было не успеть.

– Та… – тихо ответила Аиша, перепугано глядя по сторонам и прислушиваясь к собственному голосу, не веря, что звучит именно он. Затем растерянно улыбнулась и достала из кармана седрэ серый листок с молитвой. Отдала его Сергею. Жестом показала, что просит подождать, и спешно начала писать в своём блокноте.

– Сергей Васильевич.

Кузнецов обернулся на голос Максима, который сидел сзади в углу на подушке и, вытянув губы трубочкой, пытался отхлебнуть из пиалы горячий чай.

– Да такими темпами вы её разговорите скоро, будет потом как сестрёнка без умолку болтать, – и с шумом сделал мелкий глоток.

Женщины смущённо заулыбались, перешёптываясь и наблюдая за тем, как быстро девушка умудряется писать.

– Ты сказала «да»?! – Гульнара выпучила глаза, когда до неё наконец-то дошла суть произошедшего только что.

Сергей оставил обе реплики без реакции, вместо этого молча принял от Аиши блокнот и углубился в чтение: «Эта молитва твоей Бабушки – верно? И крестик ты нашёл в её вещах? О нём бабушка хотела тебе сообщить перед смертью? Молитва не каноническая, но сила её грандиозна, потому что писалась она чистой любовью. С момента, как только утром закрылась за тобой дверь, я читала её непрерывно, добавляя к твоему имени – имя Алишера. Как звали бабушку? Я буду теперь молиться за неё так же, как и за своих ушедших близких, ведь её молитва так светла и сильна, что помогла спасти моего племянника».

– Та… Да. Анна Никитична, – вымолвил Сергей и взглянул на женщин, ожидающих узнать, что там написала девушка. Ухмыльнулся и, помахав блокнотом, отдал его хозяйке: – Аиша, оказывается, уже знает, чем закончилась моя история, – и, пряча растерянность, натянуто улыбнулся: – Интересно тут у вас, прям как в гостях у сказки.

– Поэтому мы и считаем нашу пиядаси большим шра́маном, – улыбнулась Мадина. – Ей многое открыто в книгах прошлого и будущего. Ну а Вы – расскажете?

– Бабушка хотела сообщить, что во младенчестве, крестила меня в православную христианскую веру, тайно, потому что родители были категорически против. И крестик мой хотела отдать. До прошлого воскресения я ничего не знал об этом. И вот теперь узнал, что, оказывается, почти с рождения крещён в религию пророка Иисуса. Иса – так его именуют в Коране, – Кузнецов посмотрел на скептическую мину соседки, широко развёл руки и также открыто улыбнулся: – Христиане – единственные люди Писания, у которых не принято каким-то образом метить детей, обращая их в веру. Это у мусульман и иудеев такого быть не может: загляни себе в штаны – и всё поймёшь, а у христиан на теле не оставляют никаких свидетельств.

Две женщины не выдержали и, спрятав лица, захихикали. Мадина же, покраснев, махнула на мужчину рукой и смущённо отвернулась.

– Сергей Васильевич, ни фига себе, так вы крещёный, получается? – Колесников подался вперёд, пытаясь заглянуть начальнику в лицо.

– Макс, без распространения, – он обернулся к капитану. – А то начнётся потом.

– Не, я молчок. Но Аиша, а она-то как об этом узнала?

Сергей нагнулся к уху офицера и прошептал.

– Да хрен её знает. Догадалась как-то, наверное. Это тоже без распространения. Не хватало ещё… Вообще, об этой беседе – никому. Понял?

Тот кивнул, и, когда полковник уже отвернулся, дёрнул его за рукав и на ухо спросил:

– Я только не понял, а что такое пиядаси и шраман? Тётка Аишу так назвала.

Кузнецов повернулся к Мадине:

– Максим спрашивает, как переводится пиядаси и шраман? Я тоже впервые слышу. Это на каком языке?

Женщина заулыбалась:

– «Прекрасная», мы её с детства так называем. Она у нас красавица, любила наряжаться, – Мадина умилённо взглянула на девушку и опять по её щеке покатилась слеза. – А шраман – это человек веры, подвижник. Не знаю, на каком языке. У ваханцев много слов заимствованных, вокруг же разные народы живут, а мы народец небольшой. И веры у нас вокруг разные. В нашем кишлаке, к примеру, в основном шииты-исмаилиты, но и сунниты есть, и зардуштов стало много – после возвращения Аиши как раз. А в её семье так вообще всё смешалось. Но мы очень веротерпимы, живём дружно, лишь бы человек был хороший, а в какой вере он находит успокоение – его дело.

Порядок навели и, поговорив ещё немного, женщины разошлись. Гульнару с Алишером уложили спать. Макс тоже еле добрался до своей кровати в соседском доме, где вырубился мгновенно, даже не раздеваясь. Сергей же вместе с Аишей и самой хозяйкой также переместились в дом Мадины, где к ним присоединялся и её муж. Время ещё было не позднее, поэтому хозяева предложили попить чаю.

На удивление, но Кузнецов не чувствовал усталости, и спать ему не хотелось, лишь болела ушибленная нога и в голове по-прежнему слышался слабый звон – последствие вчерашнего взрыва гранаты. Он сидел у низкого столика и в свете керосиновой лампы наблюдал, как Мадина незлобно шпыняет мужа, который поздно разжёг печь, отчего дом не успел хорошо прогреться. Хозяин выглядел ненамного моложе Карима; такой же седобородый, суховатый и с неизменной улыбкой на тёмном морщинистом лице. Правда, по-русски он совсем не говорил. С ними ещё проживал младший сын с женой, и внук – один из дружбанов Алишера. Сын поздоровался с офицером, но в чаепитии участия не принял, а жену и вовсе не показал. Аиша написала, что она беременна и… одним словом, очередная местная примета или обычай – Сергей не понял.

На этот раз Кузнецов попросил говорить на ваханском, дабы самому лучше освоить местный диалект. Хозяин настолько удивился знанию русским офицером языка, что от избытка чувств тут же выставил кувшинчик вина, за что немедленно получил от жены:

– Куда свою отраву суёшь! Что гость подумает? – и удалившись на женскую половину, принесла бутылку «Столичной». – Сергей-джан, вы выпьете? Сегодня можно, Али был бы не против. Верно, моя пиядаси? И мы по чуть-чуть выпьем, пока сын не видит. А то он у нас строгих нравов.

Аиша неуверенно кивнула, а хозяин, явно удивлённый наличием у жены столь ценной заначки и не меньше ей обрадовавшийся, в нетерпении посмотрел на офицера. Сергей, следуя примеру Аиши, поначалу отказался, но, взглянув на жалостливый взгляд пожилого хозяина, махнул рукой и подвинул свою пиалу:

– Немного только. Помянем Али по нашей – русской традиции.

Тёплая водка обожгла нутро. Хозяин крякнул от удовольствия и почти сразу потянулся за бутылкой. Мадина опередила его, бросила на мужа гневный взгляд и сама плеснула в пиалы: Сергею почти наполовину, себе вдвое меньше, а мужу вообще – на донышко. Молча унесла бутылку и, пока прятала её в своей комнате, Кузнецов отлил в хозяйскую пиалу часть своей порции. Старичок благодарно закивал и, хитро улыбаясь, зна́ком показал Аише, чтоб она их не выдала жене. Аиша с ироничным укором покачала головой, но, снисходительно махнув рукой, сама переставила хозяйскую пиалу подальше, чтобы Мадина не раскрыла алкогольного заговора.

– Сергей-джан, а у вас большая семья, сколько детей? – опустошив пиалу, спросил хозяин ни с того ни с сего.

Кузнецов чуть не поперхнулся от столь неожиданного вопроса. С досадой взглянул на деда, понимая, что долить ему водки – было его собственной инициативой. Тем не менее, стараясь выглядеть невозмутимо и не смотреть на Аишу, ответил, что имеет сына, который живёт в Москве.

– Вай-вай, как далеко! – сочувственно запричитал старик и беззастенчиво уточнил: – Наверное, учится там, что живёт без мамы и папы так далеко?

– Он ходит в третий класс, – произнёс Кузнецов и, взглянув на Аишу, решил, что лучше самому внести ясность в данную тему, пока вопросы охмелевшего деда не загнали его в ситуацию, любой выход из которой уже будет походить на оправдание: – Сын живёт с мамой. Она не захотела уезжать из Москвы, – дедок только открыл рот что-то уточнить, но Сергей продолжил сам: – У меня нет семьи. Мы в процессе развода.

– Вот же старый дурак! Что пристал к человеку? – тут же взъелась на мужа хозяйка. – Сергей-джан, не обращайте внимания. Возьмите, закусите, – и протянула тарелку с варёной картошкой.

Наверное, Сергей опять переигрывал, так как, изо всех сил удерживая себя от взгляда на Аишу, он вынудил девушку саму привлечь его внимание. Она коснулась запястья мужчины, и Кузнецов предательски вздрогнул.

Спокойное лицо, чуть подёрнутое снисходительной улыбкой, глаза озорно блестят, в протянутой руке блокнот. «Не переживай, это ничего не меняет. Я пойду проверю, как дела дома», – прочёл он и смутился ещё больше, почувствовав, как от волнения кровь схлынула с лица.

Девушка встала, знаками показала Мадине, что скоро вернётся, после чего вышла во двор. Чего «это» не меняет, и что под «этим» она понимает – Кузнецов хоть и догадывался, но чётко сформулировать ответ у него не получалось, хотя почему он из-за «этого» переживает – сомнений уже не было.

– А вы давно знакомы с Мельхиорами? – спросил он Мадину, когда за девушкой закрылась дверь.

– С детства. Наши предки давно жили в Зонге. А с Гульнарой и Аишей – прям с первых секунд их жизни. Я повивала девочек.

– Так вы повитуха? – удивился офицер

– Ага, – улыбнулась женщина, – здесь до сих пор чаще дома рожают. Аиша, кстати, помогает, научила её, и теперь лучше, чем у меня получается. Дар у неё какой-то, молодая совсем, а роженицы говорят: «С ней не страшно». Она вообще очень способная и необычная девочка. Не поверите, но я сразу, как её приняла на руки, поняла это.

– Почему? – не сдержался Сергей.

– Она не кричала, родившись, – за женщину ответил хозяин дома.

Мадина кинула укоризненный взгляд на мужа:

– А ты-то, прям как будто рядом был! Не кричала… Кричала, только не как все дети, – и, подкрутив фитиль у керосиновой лампы, села напротив Кузнецова: – Аиша родилась молча, глазки сразу открыла. Я несколько секунд смотрю на неё – жду, а она молчит, но глазками водит по сторонам. Мать её аж привстала: «Жива ли?» – спрашивает в ужасе. А я смотрю: она дышит; и слышно, и грудь ходит. Лупает так смешно глазками, а потом раз, и заплакала, и так странно… как будто смеётся… Не поверите, она когда сейчас смеётся, сразу тот момент вспоминаю. Очень похоже, только громче и звонче. Ну а потом так вообще: в два года болтала вовсю, в пять – читала бегло, – женщина глубоко вздохнула и, закрыв лицо ладонью, всхлипнула: – Красавица такая росла, умница. С восьми лет её уже сватали, из женихов очередь стояла. У нас же как, – Мадина убрала руку и промокнула глаза полотенцем, – замуж выходят рано и к годам десяти девочки уже сосватаны, бывает в четырнадцать уже и свадьбы играют, а официально регистрируют уже потом. Иногда вообще с рождения родители детей договариваются, кого за кого замуж выдают, кто чей жених будет.

– Мадина, – прервал её хозяин, – ну налей ты ещё гостю арака, что ты болтовнёй всё его поишь!

– Ага! За гостя переживаешь… отраву вон свою пей. Не дам тебе, а Сергею налью, конечно. Выпейте еще, Сергей-джан? И я с вами чуть-чуть выпью тоже. Врач посоветовал, который с вами приезжал, когда Али привезли. Правда, он коньяк советовал, по рюмочке. Но где нам его взять.

Принесла бутылку, молча выпили. Сергей лихорадочно искал нужные слова, чтобы инициировать хозяев к продолжению рассказа, не выказывая при этом своего истинного отношения к девушке.

– Так, а чего плачете, тёть Мадина? – не нашёл он ничего лучше, как спросить.

– Жалко её, сил нет, – и совсем расплакалась.