Александр и Таис смотрели на огонь в камине, и ей показалось, что молитва вот-вот опять польётся изнутри. Огонь, которому, как все считали, зороастрийцы поклоняются словно божеству, оказался всего лишь символом.

Вчера дастур снисходительно улыбнулся, когда собеседница назвала его огнепоклонником.

– Огонь – это символ Бога и извечного стремления человека от земли к небу, от Аримана к Ормузду, от несовершенства к цельности Адама, от греха к святости. В этом смысле все мы огнепоклонники, ведь души наши, ум и тела чают лишь одного: вернуться к своему изначальному единству, тем самым слиться с Богом и так прийти к истине. И уверяю тебя, прекраснейшая из виденных когда-либо мною дев, нет разницы, кем ты рождён: арием, иудеем, эллином или сересом, рабом или в господском доме; всё одно – чаяния рода человеческого едины для всех чад Его.

Таис опешила. Услышать столь глубокие мысли, а тем более знакомое слово «Адам», коим иудеи именовали первого человека, она явно не была готова. Да и термин «святость»… «При чём эти зороастрийцы и единобожие обитатели Израиля?»

– А кто тогда ваши боги? – недоумённо поинтересовалась она.

– Твой вопрос некорректен. Бог – Он для всех один. Имён у Него множество. От Него получил откровения наш пророк Заратустра, назвав Его именем Ахура-Мазда, и переводится это имя на ваш язык очень просто: «Господин Мудрости», или «Господь», – священник слегка поклонился при этих словах.

– Ну а как же тогда все эти демоны, духи, почитание огня, воды, земли?

– И воздуха… У тебя, дева, пытливый ум. – Он заглянул в лицо Таис.

В тот момент девушку словно облило ледяной водой: ей показалось, что дастур на миг превратился в Аарона.

Костёр в камине чуть сбавил пыл, и оранжевые отблески уже не могли дотягиваться до стен огромного зала. Полумрак поглотил всё пространство дальше помоста с троном. Царь молчал, Таис тоже. Оба созерцали огонь, думая каждый о своём.

– А помнишь, в египетском походе ты общалась с иерусалимским первосвященником Шимоном? – внезапно вновь заговорил Александр, словно почувствовав мысли гостьи о её преображении в тот вечер встречи с коэном.

Таис вздрогнула от неожиданности и, пребывая в том же состоянии сознания, посмотрела на царя непонимающе. Тот замер, а потом встал и подошёл к девушке. Она поднялась. Какое-то время собеседники стояли друг против друга, неотрывно глядя в глаза.

– Что ты увидела там, Таис?

– Где? – еле слышно произнесла она.

Александр медленно наклонился к уху и шёпотом вымолвил:

– В огне.

– Себя… и тебя… – чуть дыша, ответила наипрекраснейшая из гетер Крита, Афин да и, пожалуй, всей необъятной Ойкумены.

Александр восхищённо посмотрел на подругу. Потом поднял её на руки и отнёс на своё ложе, где небесам сразу стало жарко, богу – стыдно, а дьяволу – завидно…

Любуясь в бликах пламени совершенными формами девушки, царь пил вино. Таис обнажённой лежала ближе к камину и, прищурив глаза, томно смотрела на молодого правителя, вернув себе контроль после любовного экстаза.

– Всем ты прекрасен, мой царь, но ласки твои не сравнятся даже с твоей доблестью. – Она хитро улыбнулась и как кошка подкралась к нему. Потом обвила руками шею и, слегка касаясь языком уха, промурлыкала: – У нас на Крите есть легенда, что твой предок Ахиллес был необузданно страстен. Сейчас я поняла, что это не легенда: ты превзошёл его во всём, мой царь. – Девушка отстранилась, взгляд был игрив и слегка надменен.

Костёр в камине, мерцая, освещал правую сторону её тела, и в этом призрачном свечении черты лица гречанки казались высеченными из розового мрамора. Длинные волосы, ниспадая с плеч, затеняли глаза, но пляшущее в зрачках пламя выдавало яростный пожар страсти, только-только начинающий угасать. Александр протянул руку и нежно перекинул волосы на левую сторону. Таис улыбнулась и, чуть склонив голову, приподняла подбородок, давая возможность насладиться своей безукоризненной красотой. Огонь будто ласкал её, высвечивая чёткий контур скулы, прямой нос, ярко-алые губы, приоткрытые в лёгкой улыбке. Глаза подруги горели, и Александр не мог оторваться от созерцания её пленительной женственности.

– А что сейчас увидел ты, мой царь? – спросила Таис, повернувшись анфас.

– Где? – тихо вымолвил он.

– Во мне… – почти шёпотом уточнила девушка.

– Богиню Афродиту, вселившуюся в Таис из Афин, – глубоко дыша и не отрывая взгляда ответил царь.

Таис звонко рассмеялась, развеяв тем самым невидимые чары, что так тонко выплетались огнём, их страстью и могущественной магией любви. Александр, скинув наваждение, заулыбался и достал из-под подушек книгу.

– Что-то Гомер в «Илиаде» про любовные похождения Ахилла не упоминает, – весело продолжил он льстивую игру, начатую ранее подругой.

– Так это же миф, ставший явью! – громко смеясь, подлила елея в беседу искушённая гетера.

Они ещё долго веселились, шутили, пили вино и наслаждались друг другом, пока не пришлось позвать слугу – огонь угасал и тоже требовал внимания.

– И всё же… несравненная Таис, мы увлеклись, а ты не ответила про Шимона. Что скажешь о нём? Ты проницательна и мудра, мне интересен развёрнутый ответ, – вернулся к заданному ранее вопросу Александр, когда слуга бесшумно удалился и любовники вновь осталась наедине.

Девушка, закусив губу, в этот момент смотрелась в зеркало и развязывала ленту, что утягивала её волосы. Услышав вопрос, она задумалась, продолжая изучать своё отражение, и лишь почувствовав настойчивый взгляд Александра, повернулась.

– Прошло больше года, но память о той беседе по-прежнему свежа и волнительна. Впрочем, сам первосвященник не произвёл на меня особого впечатления: как и другие жрецы твоей империи, он больше был озабочен сохранением своей власти и влияния на общину. Хотя нужно отдать должное: народ иудейский ревнив к своей религии, и священники у них в большом почёте. Чего только стоит память о предках и пророках, уходящая чуть ли не к началу времён. Коэны, чьё священнослужительство передаётся по наследству, знают своих отцов до самого Аарона, брата первого и главного иудейского пророка Моисея, что жил больше тысячелетия назад, а оттуда ещё на семь колен до Леви – одного из двенадцати прародителей иудеев. Представляешь, чего им стоило сохранить такую память? Поэтому и книг священных столько, что не прочесть, наверное, за всю жизнь. – Таис пристально посмотрела на царя, ожидая от него какой-нибудь реплики, ведь он тоже, со слов Аарона, три дня беседовал с первосвященником наедине.

Но Александр задумчиво молчал.

Таис продолжила:

– У них один Бог, и Он якобы живёт в сердце каждого иудея; хотя это ерунда, Он живёт в сердцах лишь немногих.

Царь удивлённо посмотрел на Таис:

– В сердцах? Шимон рассказывал мне, что Он живёт на небе и внимательно наблюдает за делами каждого. И если человек добродетелен, то Он посылает ему дары, а если нечестив, то не избежать ему кары небесной. А ещё Он воистину могущественен, Ему, как оракулу, ведомо всё наперёд. Мне показали книгу их мудреца Даниила, где написано, что эллинский царь повергнет царство Персидское. И я его поверг! Я поверг Дария, и Бог иудейский помог мне в этом!

Девушка снисходительно улыбнулась:

– Там было указано твоё имя?

– Там был указан мой титул, царя Греции! – Строгая мимика резко изменила выражение лица властителя, однако в глазах не было гнева. Скорее, смесь досады от понимания неубедительности довода в пользу своей богоизбранности и удивления от дерзости вопроса.

Таис отвернулась, чтобы Александр не видел её лица.

– В иерусалимском храмовом хранилище столько книг, свитков и отдельных текстов, что немудрено найти подобное пророчество на все случаи жизни. – Она повернулась и, глядя прямо в глаза, закончила: – Извини, мой царь, я умею сладко льстить, но очернять Александра Великого лестью глупой, а тем более ложью… Лучше убей меня, – и покорно склонила голову.

Всего мгновение длилась пауза, и тронный зал дворца персидского шахиншаха заполнил громкий хохот нового владельца – Александра Македонского.

– Как я люблю тебя, моя Таис, за этот острый язык, столь точно выражающий мои сомнения! – Он обнял девушку и впился поцелуем в её уста. – Прошу, останься до утра! Завтра в полдень Птолемей приведёт жреца, послушаем его вместе.

Раннее утро. Александр накинул тёплый персидский халат, расшитый золотыми павлинами, и вышел на дворцовый балкон. Снег успел густо припорошить каменный пол и мраморные перила. Молодой правитель улыбнулся: это был второй увиденный им в жизни снегопад и последний, которому он будет рад. Широкая парадная лестница внизу забелела, а каменные крылатые быки, охранявшие центральный вход, нарядились в девственно чистые рубахи седре, принятые у адептов местной веры.

Таис тоже вышла, решив полюбоваться редким для греков природным явлением, однако накидывать свой халат она не стала – шагнула на балкон абсолютно обнажённой.

– Хочу ещё немного побыть Афродитой, хотя бы в твоих глазах, мой царь. – Она встала на углу балкона, где снега было чуть больше, и на контрасте с серым камнем стен он вполне напоминал морскую пену. Девушка распустила волосы по плечам и лукаво улыбнулась: – У меня, правда, нет её волшебного пояса…

– Он тебе не нужен. Ты совершенней Киприды и покоряешь мужчин одним лишь взглядом! Позволь мне согреть тебя. – Царь распахнул халат и, обернув им подругу, обнял её. – Безумная Таис, – прошептал он на ухо, – ты же можешь заболеть.

– Лишения закаляют душу, математика – ум, а холод – тело, – так же прошептала девушка и выскользнула из объятий.

Словно по морскому прибою, отбежала в другой угол, где сгребла с пола снежок и, задорно хохотнув, кинула им в закутавшегося македонского царя. Тот вскрикнул от неожиданности, а Таис взяла полную охапку и, заливаясь смехом, начала растирать снегом руки, плечи и живот.

– Смотри, Александр, как делают скифы, будины и агрипеи, живущие далеко на севере, за Понтом, Гирканским морем и Ра⁷! Я слышала, что они даже строят себе жилища из снега – так его там много! – Она взвизгнула, растирая грудь: – А теперь, мой царь, твоя очередь! – и, в три прыжка подскочив к потрясённому Александру, с криком засунула горсть снега между запахнутыми полами халата.

Великий царь заорал так, что часовые у центрального входа выскочили на парадную лестницу, в ужасе задрав головы, а караул из личной гвардии Македонского ворвался в зал, держа ксифосы⁸ в готовности к немедленному применению. За ними влетел секретарь Александра Эвмен, ожидающий приёма.

Увидев в проёме балконных дверей безудержно смеющегося правителя с разрумянившимся лицом и поняв по заливистому женскому смеху, что он не один, Эвмен зна́ком приказал охране удалиться. Дождавшись, пока царь посмотрит в его сторону, секретарь-архивариус произнёс:

– Александр, Птолемей уже прибыл, он привёл мага огнепоклонников. Когда прикажешь принять их?

Царь взглянул на свою подругу, всё так же обнажённую и раскрасневшуюся, с блестящими и сияющими глазами, что стояла на балконе, не смея показаться.

– Сейчас должна прийти Таис, и сразу пусть заходят. Скажи Птолемею, что я безумно рад брату, но пусть позволит мне привести себя в порядок, – и озорно посмотрел на гостью.

Та, еле сдерживая смех, лишь кивнула. Секретарь вышел. Девушка быстро оделась, стянула волосы лентой и покинула зал через чёрный ход. Спустя 15 минут она как ни в чём не бывало уже поднималась по широченной дворцовой лестнице в сопровождении охраны.

– Здравствуй, Птолемей! – Девушка смущённо склонила голову, войдя в малый зал, где находились прибывшие.

– Здравствуй, Таис. – Давно влюблённый в неё бесстрашный военачальник зарделся румянцем, словно невинный юноша. – Твои щёки пылают огнём; ты не простыла?

– Нет, не волнуйся, слегка замёрзла лишь. А вот твоё лицо залилось краской, к чему бы это? – Девушка мило улыбнулась, прекрасно понимая, к чему. – Я убедила Александра принять дастура, но он скептичен в отношении находки. Мне показалось, что такой настрой неспроста. Старинные пергаменты словно жгут ему руки, и кроме презрения к их прежним владельцам им движет ещё что-то.

– Мне тоже неясна спешка с их уничтожением, поэтому пришлось бросить все дела и мчать почти триста стадий, не жалея лошадей. Но ты же говорила со священником Валтасаром? Он пояснил, какое сокровище хранят эти тексты? – Птолемей обращался уже не к своей тайной и по его мнению безответной возлюбленной, а к единомышленнику и помощнику, что разделял его природное стремление к знаниям и наукам. – Там кроме доктринальных основ религии ариев древние знания о строении человека, медицине, об устройстве земли и воздушных сфер, математические формулы расчёта движения небесных светил. Там описания стран и народов, живущих у края тверди, знания о природе и свойствах минералов и металлов, устройства чудесных механизмов. Тексты описывают иерархию сил, что управляют видимыми и невидимыми мирами… Их писали невероятно просвещённые мужи. Ни Греции, ни Египту, да вообще никому в Ойкумене ещё неведомы эти знания!

Птолемей был возбуждён и нетерпелив. Таис заворожённо смотрела в глаза молодому мужчине: «Как он прекрасен, когда, обуреваемый страстями, дрожит весь, словно боевой конь, что рвётся в атаку. Да, пожалуй, пусть пока его страсть изливается на поиск и собирание своей будущей великой библиотеки. Сейчас не время дарить ему уверенность в моих ответных чувствах… Чуть позже это станет наградой. Потерпи, мой милый Птолемей!»

Александр восседал на троне шахиншаха всё так же в богато украшенном халате, но уже подпоясавшись и с кописом у левого бедра. Увидев вошедших, он раскинул руки и направился к Птолемею. Друзья обнялись, искренне радуясь встрече. Некоторое время они беседовали наедине, отойдя ближе к камину.

Потом царь подошёл к остальным. Эвмена он проигнорировал – уже дважды с утра виделись, а вот Таис он широко улыбнулся, поприветствовав так, как это делают в Элладе:

– Радуйся, несравненная Таис!

– Радуйся, Великий Александр! – слегка кивнув, ответила девушка.

Он повернулся к старику. Тот замер в глубоком поклоне, не смея смотреть в сторону македонского царя.

– Радуйся, Валтасар, зороастрийский жрец!

– Будь весел, Великий Александр, царь Азии! – не меняя позы, в персидской манере приветствовал дастур властителя.

Хозяин, улыбаясь, обвёл взглядом присутствующих.

– Не прячь лица, жрец; достаточно поклона. У эллинов принято смотреть прямо, общаясь и с рабом, и с царём, чтобы ложь не овладела языком и тайные помыслы не укрылись в сладком мёде красноречия.

Дастур выпрямился. Морщинистое лицо, словно обожжённое солнцем, говорило о почтенном возрасте и диссонировало с глазами, невероятно ясными и живыми, как у отрока. И тут Таис вспомнила, что зороастрийцы верят в конец бытия, Страшный суд для всех живущих и последующую вечную жизнь, когда достойные мужи воскреснут и будет им всем по 40, а детям по 15 лет. Старец словно смотрел на них глазами такого юного мальчика.

– Ложь – самый страшный грех, она порождает все другие, – спокойно отреагировал священнослужитель на разрешение лицезреть царя.

Александр удивлённо приподнял брови, взглянул на Птолемея. Тот лишь мимикой выразил, что он не зря привёл сюда этого старца.

– Об этом пишется в древних текстах на коровьих шкурах? – саркастически поинтересовался властитель.

– И об этом тоже сказано в Авесте… Господь поведал Заратустре:

«А Я провозглашу! Ныне слушайте, ныне услышьте,

Вы, кто приходит изблизи и которые – издалека!

Ныне вы все уразумейте это, ибо ясно оно!

Да не разрушит мир вновь злой увещеватель

Лживый злым предпочтением, ограниченный своим языком».

Дастур процитировал Авесту на абсолютно чистом греческом, голосом столь благозвучно звонким, что, не видя источника, признать старика его хозяином было бы просто невозможно. Он продолжил:

– Ложь ограничена языком. За ней нет объективной реальности, значит, за ней нет ничего. Пустая форма, и только. Пустота ада. Форма – это вотчина Ангро-Маиньо, духовной энергии, что была создана Богом как добро, но по своей воле уклонилась ко злу. Её дух-близнец – Спента-Маиньо. Он также порождение Бога, и он чистое содержание, абсолютное добро. Человек, говорящий правду, опирается на реальность, соответствующую его словам. А за ложью лишь форма слов, лишённых содержания, и потому Бог говорит: «Не прельщайтесь формами, ищите содержание, ибо лучше вино в ветхом корыте, чем красивый кувшин без вина». – Старец замолчал, а потом, словно забыв, дополнил: – Это, и не только, – содержание священной Авесты, в которой ты, великий царь, пока видишь лишь форму плохо сохранившихся воловьих шкур.

Правитель выслушал старца, явно не ожидая от него подобной живости слова, ясности мысли и дерзости финальной фразы, а после того, как осмыслил сказанное, отреагировал:

– Ну а что прикажешь видеть в этих задубевших листах кожи, если ни один из семи найденных жрецов твоей веры не может прочесть их письмена? И кстати, про ложь… лишь трое из мобедов признались в неведении языка; другие, судя по всему, не то что никогда не слышали про самый страшный грех, а просто оказались лгунами, коих стоит ещё и поискать. – Царь громко рассмеялся, его смех поддержал и Эвмен. Остальные понимающе улыбнулись.