Между тем на крыльце появилась девушка с кувшином на левом плече. Черноглазая, в белом, скрывающем волосы, платке, с миленьким личиком, она спустилась во двор, осторожно придерживая кувшин руками и с любопытством посматривая на гостей.

– Здравствуйте! – во весь рот улыбнулся Прохор.

Девушка тоже улыбнулась, да, пройдя к птичнику, вылила воду из кувшина в корыто. Иль не вода то была, а какое-то зелье?

Из-за птичника вдруг появились двое парней лет по двадцати с виду. Русоволосые, с бородками, в одинаковых барашковых шапках. Судя по одежде – работники. Эти, в отличие от девчонки, не улыбались, смотрели настороженно. Девушка тоже спрятала улыбку, согнулась:

– Цыпа-цыпа-цыпа!

Куриц кормила, ага. А потом как-то быстро подхватила опустевший кувшин да ушла. Скрылись из виду и парни. Вообще со двора ушли, куда-то подались к винограднику.

– Как бы они это… за турками не послали! – поглядывая на обезлюдевший двор, всерьез забеспокоился Прохор.

Опытный Никодим Иваныч лишь махнул рукой и негромко присвистнул:

– Да если и так – что с того? Покуда до ближайшего села доберутся, пока там… А мы ведь, чай, сюда не с ночевкой! Зелья хмельного купим – и поминай, как звали. Прощай!

– Так-то оно так…

Парень не закончил фразу – на галерейке, опоясывавшей весь второй – деревянный – этаж, появилась щуплая фигурка подростка:

– Эгей! Заходите. Денчо-дед откушать просит. Заодно и о цене сговоритесь, ага.

Переглянувшись, друзья поднялись по старой скрипучей лестнице на галерею и, сняв треуголки, вошли в дом, сразу же перекрестившись на висевшую в красном углу икону.

В просторной горнице за столом, на лавках сидели двое – седой, но еще вполне крепкий старик в длинной льняной рубахе с кожаным поясом и в подбитом кроличьим мехом полукафтанчике – жупане, и – напротив старика – красивая молодая женщина с темными как смоль волосами, перевязанными широкой зеленой лентой с серебристой арабской вязью. Одета она была вовсе не так, как та давешняя девчонка с кувшином. Богато и… не по-здешнему, что ли. Скорей, по-турецки: узорчатый полукафтан ярко-бирюзового цвета, с широкими рукавами, из-под которого выглядывали рукава белой шелковой рубашки с глубоким вырезом, отрывающим ложбинку высокой груди. Тонкий, украшенный серебром, кожаный пояс, кисейные штаны, мягкие турецкие туфли. Золотые браслеты, унизанные перстнями пальцы, тонкие и длинные, как у пианистки. На левом запястье – татуировка с изящной арабской вязью. Смуглая красавица с тонкими чертами лица и пронзительным взглядом.

Откуда она здесь? Каким ветром занесло в этот край? Таким утонченным фифам место, скорей, в гареме какого-нибудь паши. А румяна, румяна! И накрашенные ногти, и тоненькая ниточка бровей – искусно, искусно… Положительно, очень, очень красивая женщина. Необычно, не по-деревенски красивая. Интересно, сколько ей лет? С виду – так и не скажешь. Не девочка уже, да, не так уж и молода. Лет, наверное тридцать… Да, где-то около того.

Алексей и сам не замечал, что не отрывает от красавицы глаз. А та – заметила. Улыбнулась – уголками рта. Подняв глаза, ожгла синим взглядом.

– Я – Денчо Вязов, – указав на лавки, кивнул гостям старик. – А это невестка моя, Мария.

Красавица холодно опустила ресницы – длинные, пушистые, явно накрашенные… Вот ведь, да… И этак – оп! – снова стрельнула глазищами! Словно стрелу пустила. Ляшину прямо в сердце. Нет, не то чтобы капрал был записным бабником, но… От мирских удовольствий молодой человек никогда не отказывался, коли была к тому возможность. Однако здесь ведь не веселый дом?! Чего же тогда она так смотрит?

– Откушайте, чем Бог послал, – хозяин предложил сыр, кисель, пироги, отварное мясо и еще какие-то яства. Мясо – и это в пятницу, в пост! Гости все же отказываться не стали – невежливо.

– Кушайте, кушайте, – покивал старик. – Так, говорите, Матвей-обозник путь обсказал?

– Он. Поклон передал и… – вспомнив, капрал достал из подсумка серебряную монетку. – Вот. В прошлый раз, говорит, обсчитался.

– Что ж, – старый Денчо довольно хмыкнул. – Всегда приятно с честным человеком дела иметь. Вы ему так и передайте.

– Передадим. Что с водкой?

Не желая возвращаться домой в темноте, Ляшин действовал решительно, сразу взяв быка за рога.

Хозяин понимающе ухмыльнулся:

– Есть ракия, да. По обычной цене брать будете? Что так удивились? Да уж не первые вы здесь у меня. Так что насчет цены?

Старик говорил по-русски, временами сбиваясь на местный говор, но в общем-то, все было вполне понятно.

– Цена? А какая обычная?

– Если в штофах брать будете – одна цена. Если в бурдюках – дешевле.

– Пожалуй, в бурдюках возьмем… Никодим Иваныч, готовь деньги.

Откушав, спустились на первый этаж, хозяин лично разлил в бурдюки ракию, черпая из большого кувшина…

– Попробуете?

– Ну, если только чуть-чуть…

Крепкая – градусов тридцать – водка обожгла горло. Сливовая. Или – на абрикосах, персиках… Впрочем, какая разница? Главное, что хмельное.

– Ну что? Два бурдюка берете?

– Берем! Пожалуй, еще и третий захватим. Никодим Иваныч, с деньгами как?

– На третий хватит, но впритык.

Деньгами по молчаливому согласию заведовал опытный ветеран. У Ляшина денежки никогда не залеживались – транжира был по жизни, что же касаемо Прохора, так тот и вообще редко когда монетку в руках держал. Так что – Никодим Иваныч, ага.

Деньги у друзей имелись – трофейные. То есть не вообще деньги, а вещи – оружие богатое или, там, золото-серебро. Что в бою досталось – то маркитантам да на девок гулящих ушло. И вот теперь – на пропой. Тоже хорошее дело! А что? Один раз живем! Тем более на войне-то. Сегодня жив, а завтра – поминай, как звали.

Сторговавшись, гости довольно простились с хозяином и, прихватив с собой бурдюки с ракией, тронулись в обратный путь. Пора уже было – за синими горами садилось оранжево-золотистое солнце. Красиво – не оторвать глаз.

Ляшин чуть поотстал от своих, остановился у смоковниц, полюбоваться… И тут же услыхал позади чьи-то легкие шаги…

– Господин офицер, – позвал нежный голос. Алексей знал, чей…

– Да, Мария? Чем могу служить столь очаровательной госпоже?

Вспыхнули синие очи, тут же прикрытые пышными трепетными ресницами. Изогнулись в улыбке губы:

– У меня есть к вам одно важное дело… Если бы вы могли…

– Да, могу! Правда, увы, не так долго.

– О! – красавица негромко засмеялась. – Я не буду вас утомлять до утра. Просто поговорим… Недолго. Вон, видите беседку?

– Ага!

– Предупредите своих людей и приходите. Я буду ждать. Je vais attendre!

Ляшин не стал переспрашивать, просто ему показалось, что он вдруг услыхал французскую речь!

– Нет, вам не показалось, мон шер, – красавица словно подслушала мысли. – Мой первый муж, Ибрагим-бей, был урожденный француз из Марселя. О, он называл меняma gracieuse Marie– моя изящная Мари.

– Я понимаю. Немного, да. Je parle un peu.

– Тре бьен! Так я буду ждать. Дело быстрое, но… очень для меня важное. Предупредите своих людей, что немного задержитесь.

Кивнув, молодой человек бросился за своими. Едва ведь не споткнулся, чуть не упал. Синие очи свели его с ума. И очень быстро! Может быть, потому что так вдруг захотелось окунуться в эту зовущую синеву, нырнуть с головой, пропасть…

Ощущая в груди некое сладостное томление, Ляшин нагнал своих:

– Никодим Иваныч, я тут это… чуть задержусь. Вы ждите у лодки. Я быстро, ага…

Солдатушки переглянулись. Алексей, не дожидаясь ответа, махнул им рукой да, ускоряя шаг, зашагал обратно. За синими дымчатыми горами торчал оранжевый краешек солнца. Еще час-другой – и стемнеет, следовало спешить.

Спешить… Зачем? Что такого важного хотела сказать красавица-синеглазка, вдова турецкого бея?

* * *

Красавица ожидала в беседке, увитой виноградной лозой. Как и обещала. Возлежала на широкой лавке, в шелковых полупрозрачных шальварах и изумрудно-голубом лифе, бесстыдно оголив пупок. Хотя голый живот для восточной женщины как раз не стыдно, куда стыднее, скажем, открытое лицо или не покрытые ничем волосы, тем более так вот распущенные, разлетевшиеся по голым атласно-смуглым плечам. Томно улыбаясь, Мари курила кальян, стоявший на небольшом столике, пахло сладковатым дымом и было совсем не похоже, что эта женщина собиралась сообщить гостю что-то действительно важное. Нет, вовсе не в этом здесь было дело. Отнюдь!

Ну, а что такого? Захотела женщина немного развлечься. Почему бы и нет, она ведь не замужняя, а полноправная вдова, которую никто не осудит и камнями не забьет. Кому ей изменять-то? Верно – некому. Ах, какая цыпочка, ах…

Одно лишь смущало – слишком уж все как-то быстро, молниеносно даже…

– Садитесь, месье. Да-да, вот сюда… рядом… Курили когда-нибудь кальян?

– Н-нет…

– Так покурите! Думаю, вами понравится… Ну же, смелей!

И вот тут молодой человек вдруг ощутил какой-то подвох! Пока еще смутно, без всяких особых подозрений… Как-то слишком громко произнесла красотка последнюю фразу, как-то уж слишком томно закусила губу. Словно не ханум, не вдова бея, а какая-нибудь девица из лупанария – обиталища веселых и легкодоступных дев.

Впрочем, это все – пустое… Захотела красотка повеселиться – и хорошо. А вот слова, слова… И в самом деле – зачем так громко-то? Иль показалось? Да нет, не показалось – Ляшин разведчиком был не из последних, привык любую мелочь проверять, иначе б… Вот и сейчас проверил. Повел плечами, невзначай поправив висевший на боку тесак. Тяжеловат, да, но в бою получше шпаги будет, да и деревья можно для костерка порубить…

Вроде бы обычный для солдата жест, но красавица вздрогнула… и взгляд ее вильнул… Явно куда-то глянула… или на кого-то, кто стоял где-то за беседкою… прятался в кустах?

Сейчас дева должна бы как-то отвлечь… Как? Ну да – вот так, как же еще-то? Привстав, выгнулась, томно облизав губы, потянулась так, что грудь едва не выскользнула из-под лифа. Сверкнул в пупке какой-то синеватый камень – сапфир?

– Куда бы повесить этот чертов тесак?

– Да вот…

– Да хоть на тот куст…

– Нет-нет, стой… Эх…

Не слушая, капрал бросился из беседки, на ходу обнажая клинок… И тут же услыхал за воротами крики:

– Эй, господин капрал! Не нужна ли помощь?

Свои! Никодим Иваныч и Прохор. В руках у ветерана – пистолет, тот самый, ляшинский, трофейный, Прохор же размахивал ятаганом. Смотри, не порежься – ага!

Из кустов тут же выскочили двое – похоже, те самые парни, которых Алексей уже видел недавно. Работники. Между прочим, с кинжалами… На капрала парни не кинулись, видать, побоялись – опрометью бросились прочь, так, что только пятки сверкали!

– Стрелять, Алексей? – подбегая, закричал ветеран.

Ляшин махнул рукой:

– Не надо. Да и бежать за ними – поздно уже.

– Тогда пошли, господин капрал. Времечко-то уже…

– Сейчас… – молодой человек нервно оглянулся.

Уж конечно, станут его дожидаться! В беседке никого не было. Лишь одиноко курился кальян…

– Уходим! – сунув тесак в ножны, быстро распорядился капрал. – Вы-то вообще здесь откуда взялись?

– Так за тобой присмотреть, господине! – на ходу рассмеялся Никодим Иваныч. – Больно уж у тебя вид был такой… этакий…

– Глупый, ты хотел сказать.

– Ну да. Что тут говорить – все мужики от баб красивых глупеют.

Ухмыльнувшись, старый солдат свернул на тропинку, ведущую меж кряжей к протоке. Внизу, за кустарником, журчала вода, слышно было, как на водопаде шумела мельница.

– Вот мы с Прохором и решили – проследим-ка! Мало ли что? Может, не такая уж она и вдовица? Может, какой-никакой ухажер есть? Мешки побросали и…

– Молодцы, – спускаясь вслед за ветераном, негромко поблагодарил капрал. – Ничего не скажу – выручили.

– Да ты и сам, Алексей, похоже, начеку был.

– А в таких делах всегда начеку надо! – садясь в лодку, Ляшин неожиданно рассмеялся. – Сам же говоришь – вдруг да ухажер какой-никакой есть?

* * *

До расположения полка друзья добрались без всяких приключений, и быстро – плыли-то теперь вниз по течению, не надо было на стремнине выгребать. Пока плыли, стемнело – и последнюю пару верст пришлось ориентироваться на горящие костры бивуака. Пару раз окликнули, спросили пароль.

– Эй, кто тут?

– Петербург!

– Ревель! Ты, что ль, Алексей?

– Ну да.

– Так вы нашли водку-то?

Судя по заинтересованности часового, это был кто-то из своих, астраханцев, то-то голос показался знакомым.

– Нашли, да, – работая веслом, капрал успокоил невидимого стража. Тут же и не выдержал, похвалился: – Три бурдюка везем.

– Три бурдюка?! Одна-а-ако!

* * *

Гуляли всем полком, плюс еще и казаки. Те отмечали прибытие, остальные – какой-то местный праздник, ну а солдатушки из роты Ляшина – удачную засаду и возможное повышение капрала в чинах.

Водку разливали тут же, у костра. Лично Никодим Иваныч.

– Да кружку-то держи крепче! Во-от… А твоя где?

– Да у меня, Никодим Иваныч, миска только. Вот в миску и лей!

– Гляди-ко! В миску ему. Ты бы еще таз захватил, Маромойкин.

Сержант Иван Маромойкин довольно хмыкнул и – прямо одним махом – выдул всю миску!

– За тебя, Алексей!

– Силен!

– Это хто тут у вас из тазов-то пианствует?

Во время всеобщего праздника ведь как? Все вместе. От одной компании к другой переходя, пьют, разговаривают… песни поют, да, бывает, и бьют друг другу морды. Так, по-дружески. Правда, покуда до этого не дошло… но донцы уже явились.

– Говорят, вы славную засаду устроили?

– Присаживайтесь, робята, эвон, к костерку. Подвинься, Проша. Водочки?

– Дак ее… Ну, кто тут нынче славен? За тебя, господин капрал! Дай Бог тебе в сержанты али сразу в прапорщики!

– В унтеры, в унтеры… – прозвучал позади насмешливый голос. Кто-то там же, рядом, подхихикнул, заржал, словно старая лошадь.

Ну, кто же еще! Солдат Иван Хлудов, бывший подпрапорщик, из унтеров в нижние чины разжалованный. Не за трусость, нет – Хлудов никогда труса не праздновал, да и уставную службу нехудо себе знал. За другое. Пленница как-то попалась, красивая юная девка… Вот Хлудов ее и пользовал… да запользовал до смерти. То ли сама она померла, то ли подпрапорщик примучил, черт ее знает, дело темное. У девки-то синяки по всему телу, да пара ребер сломаны… Так это она сама с арбы навернулась, когда турецкий обоз улепетывал, тут уж Хлудов не виноват. Лишь в том виноват, что деву-то в лазарет вовремя не доставил, а сразу – себе. Вот та и померла, бедолага, преставилась. Девку жаль, конечно, хоть и турчанка. Молоденькая, не пожила-то еще совсем. Однако кто-то и Хлудова пожалел – из-за какой-то, прости господи, пленницы воинского званья лишиться. Пусть какой-никакой, а чин – подпрапорщик, все же не простой солдатик.