– И давно у вас этот парень? – подцепив вилкой щедро политый майонезом огурец, поинтересовался психиатр – толстый усатый дядька, больше походивший на какого-нибудь вахмистра, этакого держиморду – однако, надо сказать, дело свое он знал туго.

– Да месяц всего, – махнула рукой директорша. – Детский дом от него избавился – не помнит, говорят, ничего, значит – ваш, олиго. А он у них, между прочим, грузовик угнал, говорит – управлять учился, мол, интересно. Слыхали?! Интересно ему!

– Не похож он на олиго, – задумчиво протянул психиатр. – Там даже и легкой стадии нет, уж ты мне поверь, Михайловна.

Михайловна усмехнулась. Вспомнила, как этот самый скромник Эдуард чуть было не уехал из интерната на ее «логане», беспечно оставленном с воткнутым в катушку зажигания ключом.

– Так я и говорю, отделались от него. Полная амнезия – мало ли что выкинуть может?

– Странный парнишка, – кивнул терапевт, неуклюжий, тощий, в очках с толстыми линзами. – Кстати, амнезия у него не такая уж и полная – «тут помню, тут не помню», – он довольно похоже изобразил Леонова в фильме «Джентльмены удачи». – По крайней мере, детский дом он помнит отлично.

– Зато все, что было раньше…

– Разные могут быть причины.

– По голове его не ударяли, точно.

– А загар, господа, загар! Где он ухитрился так загореть, ровно, будто в солярии? Июнь-то то дождливым выдался, солнечных-то деньков и не было почти совсем.

Директорша усмехнулась:

– В детском доме уж точно соляриев нет.

– Да, странный парень, – подвел итог психиатр. – Что ж, как говориться – «будем иногда посмотреть»!

– Да уж, заходите, – улыбнулась Михайловна, сожалея в душе – ну, кому нужны лишние хлопоты?

      А парень этот… Ох, видно, не зря детский дом от него избавился. А, может, отпихнуть его им обратно? Все же не дебил, чего держать-то? Или… Нет, пожалуй лучше подержать немного, хотя б до осени, а уж там видно будет. Может, и документы какие-нибудь найдутся, или прояснится что – квартирка, к примеру, обломится. Да и комитет по образованию лишний раз злить не нужно, не тот случай. Спасибо хоть смерть Шугаева списали, особо не ковыряясь. Обширный инфаркт… Это у шестнадцатилетнего-то подростка! Да уж, неисповедимы дела твои, Господи!

Завхоз Иван Афанасьевич Булочкин, в просторечии – Афанасьич – и не скрывал, что вполне доволен жизнью, хотя, другие на его месте вряд ли б взирали на мир столь радостно. Ну, подумать только – работает черт-те где, из города приходится каждый день ездить на старой потрепанной «Ладе», да и вообще – не солидно. На первый взгляд не солидно. На само же деле давно смекнул Афанасьич, что интернат этот – самое настоящее золотое дно для понимающего человека, особенно, если не зарываться и не конфликтовать с начальством. Он и не конфликтовал, наоборот даже – не было для Михайловны нужнее и приятней завхоза, тут как раз был такой случай, когда рука руку моет, истинный симбиоз. Спонсорская помощь, губернаторские средства, деньги различных фондов – все можно было, при определенной ловкости, вполне успешно освоить, чем, в общем, и занимались вместе с директоршей, к тому ж Афанасьич не брезговал никакой мелочью: надо кому из деревенских огород прополоть – только скажи, пошлем подопечных, а уж об оплате всегда договориться можно, чай, не звери – самогона литрушечка, и та пойдет, все в хозяйстве сгодится, не для собственного потребления, так, опять же, с кем-нибудь расплатиться. Потому и уважали завхоза в деревне, хоть и называли за глаза жучилой, знали – если что, к нему обращаться, не тревожить же директора по всякой мелочи. Михаловна, кстати, о мелких гешефтах своего сотрудника знала, но не препятствовала – пусть его, тешиться, лишь бы в крупных делах не косячил. А крупные дела бывали, вот, к примеру – международное усыновление – тоже золотое дно, абсолютно безо всякого преувеличения.

Кстати, как раз сейчас и должен был объявиться один такой клиент, давно уже общавшийся с Михаловной посрдеством «Фейсбука». Американец итальянского происхождения, мистер Джозеф Чинетти, положивший, посредством фотографии, взгляд на некоего Димулю, из младших.

К тому все и шло – вот-вот уедет Димуля в Штаты к доброму дяде. Ну да, ведь не за просто так уедет… и большая часть Михаловне достанется, так тому завидовать нечего, она ж директор все-таки, понимать надо!

Завхоз выжал сцепление и, проехав очередную колдобину, перекинул рычаг на третью – та еще была дорожка. А ведь, честно-то говоря, давно подмывал Афанаьсич сменить машиненку, подумывал, да не торопился: и скопидомничал – ездит ведь! – и привлекать внимание опасался, больно уж соседи по дому попались ушлые. Ничего, еще немного – и хватит на собственный домик с гаражом и садом, а уж опосля…

Все эти радужнеы мечтания – была такая уверенность! – скоро, совсем скоро, станут настоящей явью. Хоть под старость пожить по-человечески. Несмотря на шестой десяток, выглядел Афанасьич вполне моложаво, благообразно даже – среднего роста, подтянутый, с седыми, тщательно подстриженными, усиками и небольшой лысиной. Под глазами, конечно, морщинки – чего уж скрывать? – но небольшие, не сразу и заметные. В общем, пожить еще можно было.

Проскочив на мигающий зеленый, завхоз подъехал к вокзальной площади – как раз успел к подошедшему поезду – остановил машину рядом с такистами-частниками, те покосились нехорошо – конкурент, что ли, мать его за ногу?

– Друга встречаю, – вальяжно вылезая из салона, счел необходимым пояснить Афанасьич. – А, вот и он, кажется…

На перроне средь хлынувших от поезда пассажиров торчала этакая жердина – высокий, несокльок сутулый, мужчина неопределенного возраста, худой, черноволосый, с длинным, выступающим вперед носом и глубоко запавшими глазами. Одет незнакомец бы вполне себе небрежно – короткие серые брюки, открывающие носки, серенький пиджачок, рубашечку в клетку… Как все… правда, рожа… Во сне увидишь – вскрикнешь.

Глаз у Афанасьича глаз был наметан, завхоз сразу сообразил – сутулый в этой толпе чужой, иностранец. Постоял немного, подождал, когда схлынет народ, подошел ближе:

– Мистер Чинетти?

Сутулый вздрогнул, но тут же заулыбался, кивнул:

– Да, да, Чинетти. А вы из интерната?

По-русски он говорил неплохо, с небольшим таким, слегка неприятным акцентом, словно бы подрыкивал в конце фразы. Интересно, хватит ли у него денег? Должно быть, хватит, раз приехал.

– Прошу! – Афанасьич гостеприимно кивнул на авто. – Поехали.

В дороге – а до деревни, до интерната от станции было километров тридцать – иностранец оказался словоохотлив, правда, о себе не говорил, все больше расспрашивал. Про интернат, про воспитанников, про деревню. Завхоз терпеливо отвечал на все вопросы, недоумевая – чего ж про Димулю не спросит? За ним ведь и приехал вроде… О, вот, спросил, наконец. Но как-то не особо заинтересованно, мельком, словно бы и не нужен был ему этот мальчишка, так просто приехал, прокатиться-развеяться. Впрочем, среди иностранцев всяких чудиков хватало. Может, специально не расспрашивает о том, о ком надо, кто его знает?

– Вот вы говорите про некоего мальчика, Диму… Э-э…

– Гареева, – объезжая очередную яму, подсказал фамилию завхоз. – Вы ведь о нем с директором договаривались?

– О да, да, договаривался, – послушно закивал гость, словно бы пытался проткнуть длинным носом лобовое стекло. – Но, видите ли… Я бы хотел посмотреть и на остальных. Это можно устроить?

Афанасьич скосил глаза и едва не улетел в яму – иностранец раскрыл вытащенный из внутреннего кармана бумажник, густо нашпигованный евро.

– Устроим, – быстро кивнул он, прокручивая в голове, как бы все это провернуть побыстрее, до возвращения директорши. Глядишь, и обломится лишняя сотня-другая.

– Берите, – словно бы угадав мысли завхоза, штатник протянул банкноту. – Это вам за услуги. И будет еще, только…

– Только? – банкнота тут же исчезла в широкой ладони завхоза.

– Только знаете, – иностранец задумчиво покачал головой. – Мне бы хотелось посмотреть на ваших гм… воспитанников… в неформальной, так сказать, обстановке, так, что б никто не мешал. Ну, вы понимаете?

Афанасьич кивнул, еще б было не понять, предвкушая халявные денежки, даже старинную фразу ввернул:

– Не извольте беспокоиться, мистер Чинетти, сделаем в лучшем виде. Ничего, что поздно?

Вечерело. Рыжеватое солнце садилось где-то за серыми облаками, и все так же, как и утром, уныло накрапывал дождь. Вот уж впрямь, июнь уж кончается, а нет лета, хоть ты тресни! Одни холода да дожди. Слякоть.

– Поздно? – улыбнувшись, переспросил гость. – Ничего. Я, знаете ли, тороплюсь, потому – можно устроить просмотр и ночью.

– Ночью? Отлично, – улыбнулся в ответ завхоз, прикидывая, как ловчее провести директоршу. Ну да, та явится к вечеру… явилась уже, наверное, ждет. Представить гостя, да затем увести, якобы отдыхать, а тем временем…

– Вы вот что, – Афанасьич повернул голову. – Директору скажете, что устали, и все дела – утром.

– А просмотр?

– Ну, мы же с вами договорились?

Сутулый понимающе хмыкнул.

За поворотом, за ольховыми зарослями и реденькими кривыми сосенками показалось серое здание интерната. Крашеные зеленой краской ворота были призывно распахнуты – ждали.

– Рады, рады дорогому гостю! – мило улыбнулась Михайловна, едва мистер Чинетти выбрался из салона. – Пойдемте, покушаете, отдохнете с дороги.

Иностранец снова кивнул и поднял глаза вверх, посмотрев, как пронеслась вдруг над самым двором стремительная черная тень.

– Ястреб, – меланхолично кивнул завхоз. – Повадился, сволочь, по деревне кур красть.

Чинетти ничего не сказал, лишь загадочно улыбнулся, и где-тов глубине его глубоко запавших глаз проскочили желтые искры. Сверкули этак – будто электровспыщка – раз – и нету.

– Доброй ночи, мадам. И доброй ночи вам, мистер Булочкин.

Забравшись в машину, Михайловна запустила мотор, и тихо отъехала, в полголоса наказав Афанасьичу, что б все было в порядке. Завхоз проводил ее взглядом, тщательно запер ворота и поднялся наверх, в комнату, выделенную дорогому гостю. Вообще-то раньше она именовалась воспитательской, да давно уже не использовалась по прямому назначению, во-первых, воспитателей было мало, а во-вторых, директорша справедливо полагала, что нечего им вообще кучковаться, комнату же приспособила для гостей, даже велела повесить шторы и постелить на пол ковер с синими цветами. Принятые меры отнюдь не скрывали все убогость помещения, впрочем, гостю, похоже, на это было полностью наплевать.

– Так приводить? – вежливо поинтересовался Афанасьич.

– Да, да, – улыбнулся штатник. – Постойте, вот… – Он протянул завхозу банкноту.

Тот кивнул и, выйдя в коридор, направился в спальню:

– Эй, Димуля, а ну-ка проснись! Да не спи же! Гриля, а ну, растолкай его…

– Да не сплю я уже, сейчас, поднимаюсь.

Откинув одеяло, Димуля – худенький темнорусый пацан – смачно зевнул и быстро оделся, нисколько не интересуясь, куда это его вызывают.

– Иностранец, – счел необходимым пояснить завхоз. – Поговорит с вами. Может, и усыновит кого. Ты это, – он погрозил пальцем Димуле. – Много-то не болтай, а то знаю я тебя.

– Да ладно тебе пугать-то, Иван Афанасьич, – усмехнулся пацан. – Не первый раз. – А что, дядя Коля сегодня дежурит?

Афанасьич мысленно крякнул. Черт! Про Кольку-то Зубова он и забыл. А с ним ведь делиться придется, иначе растреплет все той же Михаловне. Да, обязательно нужно поделиться, не крохоборничать. С другой-то стороны, Колян и этим малахольным чудам – детишкам – язычишки прижмет – авторитетен, что есть, то есть.

– Ну-ка, подожди здесь.

Оставив мальчишку в коридоре, завхоз спустился вниз, в каморку дежурного воспитателя:

– Эй, Николай Батькович! Выходи, погутарим.

Поднявшись обратно в коридор, Афанасьич раздраженно хмыкнул – Димули нигде видно не было. В туалет, что ли, пошел? Или… Завхоз осторожно подкрался к двери, прислушался… Ну, так и есть! Димуля, похоже, не стал терять зря время и уже вовсю распинался перед штатником. А ведь сказано было, что б не очень болтал! Ну, Димуля, ну, гад.

– Да и черт с ним, пусть лячкает, – закуривая, усмехнулся Зубов. – Чего он наговорит-то? Хмырь-то приезжий, как я понял, его специально пригласил, пообщаться?

– Не только его, – потер руки завхоз, пожаловался. – Озяб я что-то, простыл, что ли… А, вот и наш Димуля… Эй, не проходи мимо!

Подросток испуганно вздрогнул и обернулся:

– Здрасьте, дядя Коля.

– Видались уже, племянничек. Чего так долго?

– Да разговаривали. Так, ни о чем. Следующего-то звать?

Зубов с завхозом переглянулись:

– А кого следующего?

Димуля пожал плечами:

– Да ему все равно, похоже. Ой, нет… Он сказал, что б новичка – последним.

– Новичка? А откуда он о нем знает, а, Дима?

– Так мы ж говорили!

– Ладно, позовем. Ты иди, иди, Дима, что встал?

– Козлы, – войдя в темную палату, злым шепотком выругался Димуля. – Даже закурить не дали, пожадничали.

– Ну, как там? – кто-то не спал, ну, ясно кто – Гриля.

– Да так… Кстати, можешь сейчас и пойти. Там чаем поят, конфетами угощают.

– Конфетами? – поднимаясь с койки, оживился Гриля. – Это хорошо. А куда идти-то?

– В воспитательскую.

Сунув ноги в разношенные тапки, Гриля прошаркал по полу и, скрипнув дверью, вышел в коридор.

Проводив его взглядом, Димуля сплюнул на пол. Не очень-то ему нравился Гриля – вроде и не полный придурок, как почти все здесь, но тупой! Лучше б с новичком переговорить, все равно не спится.

– Эй, Эд… Ты спишь? Спит, черт… Разбудить, что ли? Все равно ведь потом будить… Эд, проснись, а! Ну же…

– Я не сплю, – тихо, одними губами, прошептал новенький. – Что там?

– Иностранец один. Усыновитель… Так, ничего, вежливый, не жадный. Чаем угощает, конфетами.

– А, – Эд зевнул. – А я тут причем?

– Так он со всеми переговорить хочет. С тобой – тоже. Смотри, конфет не останется.

– Да не люблю я конфеты.

– Ты вообще ничгео не любишь, – хмыкнув, Димуля покачал головой и понизил голос:

– А вообще он, иностранец этот, странный. Говорит, что из Штатов, а городов американских не знает! Я его спрашивал, откуда он, говорит – из Новой Англии, из Лос-Анджелеса.

– И что?

– Так Лос-Анджелес это вовсе не Новая Англия! Лос-Анджелес на западе, на побережье, а Новая Англия – на востоке, даже на северо-востоке, так что врет, гад, никакой он не штатник.

– Димыч, – внезапно перебил Эд. – Мне кажется, как-то ты уж слишком умен для нашего заведения. Про Новую Англию, вон, знаешь… И что ты здесь делаешь?

– А ты?

– Я? Не знаю.

– Вот я не знаю. Ладно, ты особо с гостем не разговаривай, человечишко он мутный… Впрочем, – Димуля вздохнул. – Другие сюда и не ездят.

Эд вдруг закрыл глаза, показалось вдруг, словно в ушах его раздался чей-то предупреждающий голос, далекий, нереальны голос иного мира. Мира снов…

– Как он выглядит, этот приезжий?

– Противный такой, – махнул рукой Димыч. – Длинный, как глист, тощий, сутулый. Нос, как у птицы, острый, глаза запавшие, черные. Неприятный тип.

Тощий, высокий, сутулый. Выдающийся вперед нос, запавшие глаза, землистая кожа. Как же они звались в снах? Нисур! Нисур… Что за чушь, Боже?! Но ведь странная смерть Шомы… Торчащая в его сердце стрела с наконечником из угрюм-камня… так быстро исчезнувшая стрела. А, может быть, ее и не было? Показалось? И в самом деле, ну, какая, к черту, стрела? Хотя, видно было явственно.

Эд и сам не заметил, как снова провалился в сон, черный, осязаемо плотный, безо всяких там сновидений. Лишь только голос. Далекий голос, тот самый, из снов. Он предупреждал о чем-то, то приближаясь, то вновь становясь далеким, едва слышным…

Юноша прислушался… Меч! Голос просил, нет, приказывал, взять какой-то меч. Именно в этом спасенье. От чего спасенье?

– Ну, ну, вставай, парень!

Проснувшись, Эдик увидел склонившееся над ним лицо воспитателя Николая.

– Одевайся. Пошли.

Стоявший в коридоре у лестницы Афанасьич вздрогнул, услыхав позади себя чьи-то едва слышные шаги. Обернулся – гость! Улыбающийся, довольный. Улыбнулся и завхоз:

– Ну, кажется, все? Последний остался.

– О, да, – закивал гость. – Я бы хотел, уважаемый, пригласить вас сейчас к себе, вместе с воспитателем… А мальчик… я с ним уж потом переговорю, пусть пока подождет за дверью. Договорились? – Сверкнув глазами, гость быстро ушел.

– Как скажете, – Афанасьич пожал плечами, обернулся – как раз подходили Николай с Эдом.

– Коля, веди-ка этого в свою каморку, пусть там обождет немного, а сам быстренько приходи. Подождешь чуток, Эдик?

Эд пожал плечами. Ждать, так ждать. Куда ж деваться-то? Услыхав, как повернулся в замке ключ, уселся на подоконник, пялясь в ночную тьму. Впрочем, не в такую уж и тьму – в сторожке тускло горела настольная лампа. Эд распахнул форточку – пахнуло сыростью, громче забарабанил по стеклам дождь.

– Прошу, уважаемые господа, не стесняйтесь! – привстав со стула, улыбающийся иностранец лихо наполнил бокалы из явно недешевой бутыли.

– Виски? – принюхиваясь, спросил завхоз.

– О, да, да, виски. Прошу отведать.

Афанасьич и Зубов синхронно пожали плечами:

– Ну, за успех!

Выпили, закусив конфетой. Потом намахнули еще по одной, и по третьей… А потом… Потом перед глазами вдруг все поплыло, сделалось вдруг зыбким, расплывчатым, нереальным. Николай и сам не заметил, как пошатываясь, повел Афанасьича вниз, ничего уже не соображая. Почти ничего. Только одно помнил – к гостю нужно доставить парня. Последнего…

Эд недоумевающе посмотрел на воспитателя и завхоза. Вроде, немного и времени-то прошло, а уже успели упиться. Впрочем, долго ли умеючи?

С остекленевшими глазами, Зубов подвел новичка к двери бывшей воспитательской комнаты и легонько подтолкнул в спину:

– Ну, иди, парень!

      Юноша оглянулся и вдруг снова услыхал голос. И снова голос упоминал о каком-то мече, который надо было…

      Чушь! Полная чушь.

Хмыкнув, Эд отворил дверь и нос к носу столкнулся с гостем.

Нисур!

Словно бы обухом ударило по голове. Нисур! Один из черных магов.

– Вижу, ты узнал меня, Элнар, – осклабился иностранец. Фразу эту он произнес на незнакомом языке, певучем и плавном, странно – но Эд хорошо понял его! Так ведь…так ведь и в снах все говорили на этом языке… И – голос… Меч! Меч! Нужно искать меч… Искать? Интересно – где?

– Теперь ты пойдешь со мной, – злым шепотом приказал нисур. – Или – умрешь.

Усмехаясь, он резким движением вытащил из-под стола длинную суковатую палку… прямо на глазах превратившуюся в сверкающий меч! Меч!

Сам не сознавая, что с ним происходит, Эд – Элнар – вдруг бросился на нисура и ловким – откуда взялась эта ловкость? – движением руки выхватил у мага оружие. Взмахнул над головой, чувствуя, как разящая сталь со свистом разрезала воздух. В черных глазах нисура всяпыхнцл страх.

– Не дури, Элнар! – грозно возопил он. – Ты не знаешь заклятий, а я…

– Будь прокляты твои заклятья, нисур! – воскликнул юноша, и острие клинка его уперлась магу в грудь. – Ты знаешь, кто ищет меня? – не своим голосом спросил он и, не дожидаясь ответа, приказал. – Веди! Веди, или я проткну твое сердце.

Нисур дернулся было, но Элнар без всякой жалости ткнул его в руку. Хлынула кровь, густно-красная, с фиолетовым отливом, как у всех нисуров.

– Ну? – блестящие глаза юноши полыхнули нешуточной угрозой.

И черный маг сдался.

– Хорошо, – прошипел он. – Я покажу тебе путь.

Сложив руки на груди, он принялся читать заклятье. Элнар знал – откуда-то знал – что надо прервать его примерно на середине, и, как только нисур остановился, резко воткнул меч в пол.

В затянутом тучами небе громыхнул гром, синяя ветвистая молния на миг ослепила всех. Всех, кроме мага. Что-то возопив, он бросился на юношу, протягивая к его шее руки. Элнар отбросил мага, и тот злобно зашипел заклятья… Ухмыльнулся… И тут же втянул голову в плечи, услыхав гром.

      А Эд… Элнар… уже ничего не слышал. Окружающее померкло, и вдруг, откуда ни возьмись, нахлынула звенящая тьма, в которой не было ничего, только голос. Тот самый голос…

– Ты зря не убил его, Элнар! Ты не совсем успел.

– Как это, не совсем успел? – недоуменно подумал юноша, окончательно проваливаясь во тьму.

Глава 3

Ами-Гури