Цитаты из книги «Котлован»

Ликвидировав весь последний дышащий живой инвентарь, мужики стали есть говядину и всем домашним также наказывали ее кушать; говядину в то краткое время ели, как причастие, – есть никто не хотел, но надо было спрятать плоть родной убоины в свое тело и сберечь ее там от обобществления.

Снег падал на холодную землю, собираясь остаться в зиму; мирный покров застелил на сон грядущий всю видимую землю, только вокруг хлевов снег растаял и земля была черна, потому что теплая кровь коров и овец вышла из-под огорож наружу и летние места оголились.

сиротстве, нюхая по памяти пот кобылы, как на пахоте. – Значит, ты умерла? Ну ничего, я тоже скоро помру, нам будет тихо.

Лошадь дремала в стойле, опустив навеки чуткую голову: один глаз у нее был слабо прикрыт, а на другой не хватило силы, и он остался глядеть в тьму. Сарай остыл без лошадиного дыханья, снег западал в него, ложился на голову кобылы и не таял. Хозяин потушил спичку, обнял лошадь за шею и сто

– А я не прекращаю своего слова, товарищ бригадный, только я темпом слаб, уж вы стерпите меня… А те листки с обозначением человека, осенившего себя рукодействующим крестом, либо склонившего свое тело пред небесной силой, либо совершившего другой акт почитания подкулацких святителей, те листки я каждую полуночь лично сопровождаю к товарищу активисту. – Подойди ко мне вплоть, – сказал Чиклин.Поп готовно опустился с порожек амвона.– Зажмурься, паскудный. Поп закрыл глаза и выразил на лице умильную любезность. Чиклин, не колебнувшись корпусом, сделал попу сознательный удар в скуло. Поп открыл глаза и снова зажмурил их, но упасть не мог, чтобы не давать Чиклину понятия

– Хочешь жить? – спросил Чиклин. – Мне, товарищ, жить бесполезно, – разумно ответил поп. – Я не чувствую больше прелести творения – я остался без Бога, а Бог без человека… Сказав последние слова, поп склонился на землю и стал молиться своему ангелу-хранителю, касаясь пола фокстротной головой

– А я свечки народу продаю – ты видишь, вся зала горит! Средства же скопляются в кружку и идут активисту для трактора. – Не бреши: где же тут богомольный народ?– Народу тут быть не может, – сообщил поп. – Народ только свечку покупает и ставит ее Богу, как сироту, вместо своей молитвы, а сам сейчас же скрывается вон.Чиклин яростно вздохнул и спросил еще:– А отчего ж народ не крестится здесь, сволочь ты такая?Поп встал перед ним на ноги для уважения, собираясь с точностью сообщить. – Креститься, товарищ, не допускается: того я записываю скорописью в поминальный листок…

От товарища активиста пришли? – спросил курящий. – А тебе что?– Все равно я по трубке вижу.– А ты кто?– Я был поп, а теперь отмежевался от своей души и острижен под фокстрот. Ты погляди!Поп снял шапку и показал Чиклину голову, обработанную, как на девушке.– Ничего ведь?.. Да все равно мне не верят, говорят, я тайно верю и явный стервец для бедноты. Приходится стаж зарабатывать, чтоб в кружок безбожия приняли.– Чем же ты его зарабатываешь, поганый такой? – спросил Чиклин. Поп сложил горечь себе в сердце и охотно ответил:

В храме горели многие свечи; свет молчаливого, печального воска освещал всю внутренность помещения до самого подспудья купола, и чистоплотные лица святых с выражением равнодушия глядели в мертвый воздух, как жители того, спокойного света, – но храм был пуст.

– Бюрократизм забыла, – определил активист. – Ну, пишите. А ты, Макаровна, сбегай мне в церковь – трубку прикури…