Металл. Тяжелый. Похоже на латунь или бронзу. И на боку – едва различимый рисунок. Какие-то линии, круги, и в центре – стилизованное изображение солнца. Только не нашего, желтого, а черного. Залитого черной краской круга.

Я похолодел.

Черное солнце. То самое, которое я видел в центре этого мира. Оно было здесь, на этом амулете. И, судя по патине и следам обработки, сделали его не вчера. Очень не вчера.

– Люди, – прошептал я. – Здесь были люди. Или не люди. Но кто-то разумный. Кто-то, кто умеет плавить металл и рисовать символы.

Амулет лежал в руке, тяжелый и теплый. И от этого тепла мне почему-то стало не по себе.

Потому что если здесь были люди, то где они сейчас?

И почему этот амулет валяется на пустынном берегу, как мусор?

Я сунул находку в карман и двинулся дальше, то и дело оглядываясь на светящуюся воду.

В этом мире, я начинал это понимать, ничего не происходит просто так. И если уж я сюда попал – значит, кому-то это было нужно.

Вопрос только – кому?

И что этому "кому-то" от меня надо?

Глава 2,

в которой Громов знакомится с местными жителями, местные жители знакомятся с Громовым, и это знакомство выходит несколько односторонним

Знаете, что самое поганое в попадании в подземный мир? Нет, не отсутствие солнца. И даже не мысль, что ты никогда больше не увидишь большого футбола. Самое поганое – это осознание, что ты здесь один, мокрый, голодный, и единственное твое оружие – это складной нож, который годится разве что консервы открывать. А консервов, как назло, нет.

Я брел по берегу уже часа два, если верить моим внутренним часам. Галька сменилась песком, песок – снова галькой. Светящиеся грибы на стенах давали ровно столько света, чтобы не навернуться в яму, но читать при таком освещении было бы сложновато. Впрочем, читать тут было нечего.

Желудок сводило от голода. Вода в море – минеральная, солоноватая, но пить ее можно, я уже попробовал. Минералка, мать ее, "Подземноморская", с привкусом железа и сероводорода. Газы, правда, не бьют. И на том спасибо.

Главной моей проблемой сейчас была сухость. Точнее, ее отсутствие. Одежда промокла насквозь, и в этом подземном климате, где температура держалась градусов двенадцать-четырнадцать, я начал замерзать. Хорошо так, по-настоящему, с ознобом и стучащими зубами.

– Так, Громов, – сказал я себе, останавливаясь. – Так дело не пойдет. Еще пара часов – и ты сляжешь с воспалением легких. А лечить тебя здесь некому. Местная медицина, судя по всему, находится на уровне каменного века.

Я осмотрелся. Берег, скала, светящиеся грибы. Грибы, кстати, росли не просто так, а пучками, и некоторые из этих пучков свисали довольно низко, прямо до уровня пояса.

– А почему бы и нет? – философски заметил я, подходя к ближайшему грибу.

Гриб как гриб. Шляпка размером с тарелку, ножка толщиной в руку, и вся эта конструкция мерцает бледно-зеленым, как экран старого монитора. Красиво, черт возьми. Но есть его я пока не рискну. Вдруг он не просто светится, а еще и ядовитый? Травиться в первый же день – это уже не попаданчество, а идиотизм чистый воды.

Зато гриб оказался сухим. То есть, сам по себе он был влажный, но не мокрый, и, что главное, он не светился мокротой, а вполне себе прилично грел. Вернее, не грел, но и не холодил. Я оторвал кусок шляпки, помял в руках. Структура напоминала замшу – плотная, упругая, не промокает.

– Дрова, – констатировал я. – Из вас, ребята, получатся отличные дрова. Если, конечно, вы горите, а не взрываетесь.

Я набрал охапку грибных обрывков, оттащил подальше от воды, сложил в кучу. Достал зажигалку. Чиркнул раз – искра есть. Чиркнул два – огонька нет, кремень мокрый. Чиркнул три – и выматерился длинно, со вкусом, как умеют только геологи после тяжелой вахты.

Зажигалка сдохла. Окончательно и бесповоротно. Вода сделала свое черное дело.

Я посмотрел на кучу грибов. Грибы смотрели на меня своим мертвенным светом. Идиллия.

– Ладно, – вздохнул я. – Будем добывать огонь дедовским способом.

Дедовский способ в моем исполнении выглядел так: я нашел два камня покрепче, настругал ножом трухи из сухого гриба (внутри он оказался вполне себе волокнистый) и принялся высекать искры.

Долго. Нудно. Пальцы замерзли, камни скользили в руках. Но минут через сорок, когда я уже был готов завыть от бессилия, труха вдруг задымилась. Я дунул, она зашипела, и – о чудо! – вспыхнула маленьким, робким, но самым прекрасным огоньком в моей жизни.

Я подложил грибных обрывков, потом еще, еще – и вот уже на берегу подземного моря весело потрескивал костер. Костер из светящихся грибов. Кто бы мог подумать, что они так хорошо горят? Пламя давало нормальный, человеческий свет, а не этот больнично-аптечный, и пахло от него… грибами. Жареными грибами. От этого запаха у меня потекли слюни, и желудок завыл с новой силой.

Я разделся, развесил одежду на воткнутых в песок палках, сел поближе к огню и уставился на воду. Планктон продолжал светиться, иногда в толще воды мелькали какие-то тени – то ли рыбы, то ли еще кто. Я пообещал себе, что когда согреюсь и обсохну, обязательно попробую порыбачить. Голод – не тетка, он и сырых червей жрать заставит, а рыба – это ж почти деликатес.

– Ничего, – бормотал я, глядя в огонь. – Прорвемся. Громовы не сдаются. Мы, Громовы, из любой задницы выберемся. Если, конечно, эта задница не бездонная.

Я уснул сидя, прислонившись спиной к теплому камню. И мне приснился странный сон. Будто я сижу в пивной с друзьями, пью холодное "Жигулевское", и рассказываю им про подземный мир. А они ржут и говорят: "Леха, ну ты фантазер! Планктон светящийся, грибы светящиеся, море под землей – прям Жюль Верн, блин! Ты бы еще динозавров там нашел!"

И тут я проснулся.

Потому что кто-то орал.

Орал по-настоящему, пронзительно, так что закладывало уши. Я вскочил, спросонья не понимая, где нахожусь, и чуть не свалился обратно, потому что ноги затекли. Костер почти погас, тлели последние угли. Света от них было – кот наплакал.

И в этом полумраке я увидел ЕГО.

Точнее, ИХ.

На берегу, метрах в тридцати от меня, стояли твари. Шесть, нет, восемь штук. Ростом по колено, но на вид – злобные, как стая бродячих собак. Телом они напоминали ящеров – длинные задние лапы, короткие передние, длинные хвосты для баланса. Морды вытянутые, зубастые, и самое главное – на головах и вдоль хребтов у них горели гребни. Буквально горели – ярким, пульсирующим светом, то красным, то синим, то зеленым, как новогодняя гирлянда.

Динозавры, мелькнула шальная мысль. Рапторы. Только маленькие и светящиеся. И, судя по тому, как они синхронно поворачивали головы, глядя на меня, – явно не дураки.

– Ну здравствуйте, – сказал я тихо, чтобы не провоцировать. – А я вас, кажется, во сне заказывал. С пивом.

Главный раптор (тот, у которого гребень горел красным и мигал как проблесковый маячок) сделал шаг вперед и наклонил голову, разглядывая меня. В его глазах (огромных, с вертикальным зрачком) читался явный интерес. Гастрономический интерес.

– Ребята, – сказал я, медленно пятясь к костру. – Давайте договоримся. Я тут случайно. Я вообще невкусный. У меня мясо жесткое, жилистое, геологическое. Вы лучше рыбы половите, вон ее в море сколько…

Твари не оценили шутки. Они синхронно щелкнули зубами – раз, два, три, будто репетировали канкан. И двинулись вперед. Медленно, но уверенно. Как волки, которые загнали лося и знают, что никуда он не денется.

Я метнулся к костру, схватил головешку с тлеющим концом и размахивал ею перед собой.

– А ну назад! – заорал я. – Кыш! Брысь! Я вас, гадов, сейчас факелом подпалю!

Огонь их действительно остановил. Они замерли, зашипели, как кошки, и гребни на их головах замигали тревожно-красным. Но отступать не собирались. Просто стояли полукругом, блокируя мне пути к отступлению. К воде, к скале – везде были эти твари.

Я понял, что дело – труба. Одна головешка против восьми зубастых ящеров – это не оружие, это так, психологическая поддержка. А психологическая поддержка, как известно, от голодных хищников не спасает.

И тут сработала профессиональная память.

Инженер-геолог – это не просто человек с молотком. Это еще и химик поневоле. Потому что без знания химии в геологии делать нечего. А химия, мать ее, – это наука о превращениях веществ. И о том, как из одних веществ сделать другие. Иногда – очень полезные.

– Ребята, – сказал я, пятясь к куче несгоревших грибов. – Сейчас я вам устрою файер-шоу. Бесплатно. Только не пугайтесь.

Одной рукой я продолжал размахивать головешкой, другой лихорадочно шарил в карманах. Нож, амулет с черным солнцем, зажигалка (мертвая), кусок веревки, найденный на берегу…

Стоп. Веревка.

Веревка была капроновая, обрывок какой-то сети, выброшенной волнами. Если ее поджечь, она будет гореть плохо, зато дымить – как паровоз. А дым – это то, что нужно. Дым дезориентирует. Дым скрывает. Дым дает время.

Я бросил в кучу грибов веревку, сверху накидал еще грибов, вытащил нож и принялся быстро строгать труху прямо с ближайшего грибного пня. Рапторы занервничали – мои суетливые движения их явно напрягали. Один, самый смелый, дернулся вперед, щелкнул зубами возле моей ноги, но я отмахнулся головешкой, и он отскочил.

– Цыц, мелкий! – рявкнул я. – Дай человеку сосредоточиться!

Грибная труха летела в кучу. Я поджег ее от головешки. Труха занялась быстро, и почти сразу запахло паленой пластмассой – это капрон начал плавиться.

– А теперь, – сказал я, пятясь к воде, – смотрите и учитесь, твари безмозглые.

Дым повалил густой, черный, вонючий. Воняло так, будто сожгли резиновый сапог вместе с дохлой кошкой. Рапторы попятились, зашипели, зафыркали. Гребни на их головах замигали тревожно-синим – видимо, такое зловоние им было незнакомо. А дым все валил и валил, расползаясь по берегу густым, непроглядным облаком.

Я не стал ждать, пока они опомнятся. Рванул вдоль берега, туда, где, по моим прикидкам, была какая-то расщелина в скале. Бежал, спотыкаясь, падая, снова вставал. Дым щипал глаза, першило в горле, но адреналин гнал вперед быстрее любого допинга.

Сзади слышалось злобное шипение, топот, треск. Рапторы ломились за мной, но в дыму они потеряли ориентацию. Я слышал, как они налетают друг на друга, как визжат от злости и боли.

Расщелина! То, что надо! Узкая, как щель в стене, едва ли не вертикальная. Я втиснулся в нее, протиснулся внутрь, забился в самый угол и замер, стараясь не дышать.

Сердце колотилось как бешеное. Во рту пересохло. Ноги дрожали.

Мимо расщелины, совсем рядом, протопали рапторы. Я слышал их сопение, видел мелькание светящихся гребней сквозь щели в камнях. Они носились по берегу, ища меня, но дым все еще висел плотной стеной, и они меня не нашли.

Прошло минут двадцать, прежде чем шум стих. Я еще полчаса сидел в своей щели, боясь высунуть нос. Потом все-таки решился.

Вылез наружу, огляделся.

Картина маслом: берег пуст, дым почти рассеялся, а на месте моего лагеря… на месте моего лагеря было пепелище. Костер растоптан, одежда, которую я развесил сушиться, – порвана в клочья и разбросана по всему берегу. Мои штаны, моя куртка, мои ботинки, которые я, дурак, оставил сушиться у огня, – все превратилось в лохмотья.

Я подошел ближе. На песке валялись обрывки ткани, клочья кожи, и даже подошва от ботинка – отдельно от ботинка.

– Вот суки, – сказал я с чувством, с толком, с расстановкой. – Динозавры гребаные. Хоть бы ботинки оставили, сволочи.

Я пошарил вокруг. Нож нашелся – валялся в стороне, видимо, выпал, когда я бежал. Амулет с черным солнцем – тоже на месте, в кармане куртки, которая теперь была не курткой, а набором ленточек. Зажигалка… зажигалка пропала. И компас пропал. И веревка, та самая, что сгорела в дыму – ну та и должна была сгореть.

Я остался с ножом, амулетом и в трусах.

И в майке. Майка, кстати, уцелела почти полностью – на мне была, я ее не снимал. И носки – носки я тоже не снимал. Выходит, на мне сейчас: майка, трусы, носки, нож в руке и амулет на шею (повесил на веревочку, благо нашлась какая-то нитка).

Вот так экипировка. Вот так попаданец. Блин, в книжках все по-другому: там героям сразу выдают супероружие, броню и верного спутника. А мне – трусы и ножик. И стая злобных ящеров на хвосте.

Я сел на камень, обхватил голову руками и засмеялся. Истерически так, с подвыванием. Хорошо, что рядом никого не было. А то приняли бы за сумасшедшего.

– Ничего, Громов, – сказал я, отсмеявшись. – Ничего. Ты жив. Ты отбился. Ты теперь знаешь, что местные твари боятся дыма и огня, но очень любят твои ботинки. Это уже информация. Информация – это сила.

Я встал, поправил трусы и побрел дальше вдоль берега. Голый, босой, но живой.

Где-то вдалеке, за светящимся морем, угадывались очертания скал. Может быть, там будет лучше. Может быть, там я найду пещеру, где можно спрятаться. Или еду. Или одежду. Или все сразу.

В конце концов, терять мне уже нечего. Кроме трусов.

А трусы, как известно, – последнее, что теряет человек.

Даже в подземном мире.

Глава 3,

в которой Громов предстает перед местными жителями в чем мать родила, и это производит неизгладимое впечатление

Брести босиком по галечному пляжу, когда ты в одних трусах и майке, а вокруг – подземный мир с сомнительными перспективами – это, скажу я вам, занятие, которое быстро вышибает из головы всякую романтику. Ноги стерты в кровь, живот подвело так, что ребра можно пересчитать, и единственное, что согревает – это злость. Злость на Петровича, который полез куда не надо, на динозавров, которые сожрали мою одежду, и на себя самого – за то, что ввязался в эту авантюру.

Я шел уже, наверное, часа четыре. Может, пять. Здесь, без солнца, время текло как-то иначе – тягуче, вязко, будто патока. Светящиеся грибы на стенах горели ровно, не меняя яркости, и по ним невозможно было определить, день сейчас или ночь. Хорошо хоть море светилось – этот дурацкий планктон создавал иллюзию жизни.

– Громов, – бормотал я себе под нос, чтобы не уснуть на ходу. – Ты геолог. Ты должен радоваться. Ты попал в уникальное место, о котором ученые мечтают столетиями. Ты первооткрыватель, мать твою. Через сто лет о тебе в учебниках напишут. Если, конечно, ты не сдохнешь здесь от голода, холода или не будешь сожран местными монстрами.

Перспектива сдохнуть от голода была самой реальной. Желудок уже не просто ныл – он выл, требуя еды, и я начал поглядывать на светящиеся грибы с опасным интересом. А что? Вдруг они съедобные? Вон, какие аппетитные, мерцают, так и манят…

– Нет, Громов, – сказал я себе строго. – Не будь идиотом. Грибы – это лотерея. Выигрыш – жратва, проигрыш – галлюцинации, кома или смерть. А у тебя даже угля активированного нет, чтоб откачиваться.

Я отвернулся от грибов и уставился на море. Вода была прозрачная, и в ней, в толще, мелькали тени. Рыбы! Точно рыбы! Я видел их силуэты – приличные такие, с полруки размером. И тут до меня дошло: я же геолог, а не рыбак. Чем мне их ловить? Руками? Ножиком тыкать?

Впрочем, голод – великий учитель. Я нашел на берегу длинную палку, обстругал ее ножом, сделал на конце зазубрины – получилось подобие остроги. Зашел в воду по пояс (вода ледяная, аж дух захватило) и замер, высматривая добычу.

Рыбы плавали нагло, прямо перед носом. Темные, длинные, с какими-то плавниками-гребнями, которые тоже светились. Местная эволюция, видимо, решила, что биолюминесценция – это модно.

Я ткнул острогой. Промахнулся. Ткнул еще раз – снова мимо. Рыбы даже не шарахались, просто слегка отплывали в сторону и смотрели на меня с таким выражением, будто спрашивали: "Ну и что это за клоун?"

– Смейтесь, смейтесь, – прошипел я, заходя глубже. – Я вас, гадов, все равно поймаю. У меня бабка в Сибири рыбачила, я генетически к этому предрасположен.

Бабка моя действительно рыбачила. На удочку. С червями. Которых у меня не было. Но это уже детали.

Я замахнулся посильнее и всадил острогу в воду со всей дури. Попал! Что-то живое, трепыхающееся, забилось на конце палки. Я выдернул острогу – на ней висела рыбина, приличная такая, грамм на семьсот, и отчаянно била хвостом, разбрызгивая светящиеся капли.

– Ага! – заорал я победно. – Получил! Есть контакт!

Рыбина извивалась, пытаясь сорваться, но я держал крепко. Вышел на берег, прижал добычу камнем и, пока она трепыхалась, полоснул ножом по жабрам. Контрольный удар, так сказать. Рыба дернулась в последний раз и затихла.

Я смотрел на нее и чувствовал себя первобытным охотником. Пещерным человеком, мать его, который только что добыл мамонта. Правда, мамонт был размером с селедку, но эмоции – те же.

– Ну что, – сказал я рыбе. – Сейчас мы из тебя сделаем шашлык. Извини, братан, такова жизнь. В этом мире или ты ешь, или тебя едят.

С костром пришлось повозиться. Зажигалки нет, камни есть, грибная труха есть. Я набрал сухих грибов, настрогал трухи и принялся высекать искры. Минут через сорок, когда я уже охрип материться, труха задымилась, потом занялась, и я наконец-то развел огонь.

Рыбу я зажарил прямо на палке, как шашлык. Мясо оказалось белое, плотное, и пахло… рыбой. Обычной рыбой. Никакой серы, никакой кислоты. Я откусил кусок и чуть не заплакал от счастья. Это было божественно. Соленое, горячее, настоящее. Я сожрал всю рыбину, облизал пальцы и почувствовал, что жизнь, в общем-то, налаживается.

– Ничего, – сказал я, глядя в огонь. – Прорвемся. Громовы не сдаются. Громовы жрут светящуюся рыбу и радуются.

Я сидел у костра, грелся и уже начал подумывать, как бы соорудить себе какую-никакую одежду из грибных волокон, когда услышал звуки.

Сначала я подумал, что показалось. Ну, знаете, после стресса бывает – уши глючат. Но звуки не прекращались. Голоса. Человеческие голоса.

Я вскочил, схватил палку с обгоревшим концом (все-таки оружие) и уставился в ту сторону, откуда доносились звуки.

Из-за скального выступа, метрах в ста от меня, вышли люди.

Настоящие люди. В смысле – двуногие, прямоходящие, без перьев и чешуи. Их было человек десять – мужчины, женщины, пара подростков. Одеты они были в какие-то шкуры, мехом наружу, и вооружены копьями с каменными наконечниками. И, самое главное, они были белокожие. Не просто светлокожие, а именно белые, как бумага, будто никогда не видели солнца. И глаза – огромные, навыкате, как у сов, с большими зрачками.