Донбасский февраль, конечно, с сибирским или уральским не сравнить. На том же Урале, на минуточку, форсирование водоёма зимой вообще проблемы не составило бы. Перешли пешком по метровому льду – и все дела! Тут же реки замерзают далеко не каждую зиму. Климатические особенности, мать их! Особенно сейчас и в данной конкретной ситуёвине. Температура держится между минус пятью и плюс столькими же, фирменный донбасский пронизывающий ветер. Снега нет, от слова «совсем». Про воду в таких условиях и говорить не хочется. Вчера успели оценить, так сказать, на ощупь. Серый стылый кисель, даже на вид жутко холодный и какой-то густой – не свойственная воде консистенция. Лезть в эту жидкую жуть после вчерашнего никому решительно не хотелось. Да и тут не протока, которую можно вброд перейти, а вполне себе полноформатная река. Больше ста метров в ширину, с неслабым течением. Совершенно не факт, что у кого-то попросту хватит сил и здоровья на такой зимний заплыв. Если не ошибаюсь, учёные оценивают продолжительность жизни человека в подобной водичке, температурой аж в четыре градуса по, мать его, товарищу Цельсию, приблизительно в четыре же минуты. А потом всё, хана: переохлаждение, несовместимое с жизнью, и, как следствие оного, – банальное утонутие. Надо сказать, проходит сей четырёхминутный спектакль до обидного незрелищно и абсолютно негероично. Поверьте человеку, пару раз чудом не дожившего до последнего акта в подобных постановках. Хотите ощущений? «Их есть у меня!»

В первое мгновение тело обжигает таким лютым холодом, что напрочь перехватывает дыхание. Абсолютно! Грудная клетка просто отказывается расширяться и впускать в себя воздух. Потом соглашается на компромисс, но полный вдох тебе таки сделать не даст на протяжении всей водной процедуры. С минуту ты ещё способен активно и целенаправленно двигаться, даже холод становится вроде бы не таким обжигающим и вполне переносимым. На второй минуте ты вдруг обнаруживаешь, что твои движения замедляются независимо от твоего желания, с каждым следующим гребком. Ты начинаешь дёргаться, пытаешься двигаться активнее. Поверьте, без толку! Ледяная вода высасывает тепло и силы из организма быстрее, чем ты тянешь коктейль через соломинку. К исходу четвёртой минуты ты перестаёшь вообще что-либо чувствовать: тебе уже не холодно, ушла паника, нет боли, нет тела, нет ничего. Мозг вяло пытается заставить тебя ещё раз поднять руку, уговаривает тело сделать очередной гребок, но всё это он уже делает как бы отдельно от тела. Организм уже словил анабиоз, как лягуха, схваченная морозом, и командам мозга не подчиняется. И этот очередной гребок ты уже не делаешь, а апатично идёшь под воду. Насовсем.

Перспективка, в общем, совсем не радужная. Учитывая течение и ширину реки, уложиться в отпущенные четыре минуты – ноль шансов. И лодки у нас нет. А плыть надо.

– Плот нужен. Хоть что-то, приблизительно похожее, – разродился идеей Изюм.

– Ты, что ли, бензопилу в разгруз^[29] засунул? Или топор хотя бы прихватил? – хмыкнул Белый. – Из чего плот строить?

Моцарт с интересом прислушался. Кто хорошо знает Андрюху-Изюма, тот в курсе, что попусту он не говорит. Раз заикнулся про плот, значит, что-то и где-то под свою идею увидел.

– Смотри, Вань, – Изюм ткнул пальцем назад и вправо. – Там штук пять-шесть пяти́шек валяется. С крышками…

Пятишками в просторечии называют пластиковые пяти- и шестилитровые бутыли из-под питьевой воды. Начало идеи – вполне себе. Будь вода чуть теплее, достаточно было бы просто обвязать пловца четырьмя-пятью такими баллонами с воздухом. Сейчас же на одних бутылях далеко не уедешь – утонуть они, может, и не дадут, но жизнь не спасут, ещё и скорость замедлят.

– Ладно, убедил. Дальше что?

– Мимо сухостоя проходили недалеко – стволов с руку толщиной наломаем побольше. У меня в разгрузе моток верёвки есть, может, ещё у кого найдётся. Не хватит – ремни снимем. Короче, связываем типа матраса, чтобы человек лечь мог. Пятишки – снизу или по краям. Лучше снизу, чтобы грести не мешали, но плот над водой повыше держали. Если нормально свяжем, один-то точно переплывёт. Могу я…

– Ага, ты! – коротко хохотнул Йосик. – Из тебя пловец, как из дерьма пуля. Не дай бог! Рассыплется твой лайфхак на середине. Ты даже квакнуть не успеешь.

– Ты, что ли, поплывёшь? – огрызнулся Изюм на крупногабаритного Ваньку. – Так под твою тушу нам всю посадку в плот увязать надо. А под низ ещё один – из пятишек.

– Хорош собачиться! – рявкнул Белый. – Изюм, давай за своими пятишками. Йосик, берёшь Радика и ещё пару бойцов, идёте за сухостоем. Бойцы, у кого верёвки есть, доставайте. У кого ножи, будете ветки обрубать.

Плавсредство вышло гротескное, да и по надёжности немного сомнительное. Пластиковых бутылок нашлось даже не пять, а целых восемь штук. Хорошую охапку сухих стволиков увязали, как смогли, в виде лежака, пятишки примотали снизу. Недоверчиво оглядев сооружение, Моцарт попросил бутылки не только к плоту привязать, но и скрепить между собой:

– Конструкция, блин, подозрительная, Изюм. Не факт, что посреди реки не развалится. А так хоть какой-то шанс на поплавках догрести… небольшой, правда. Короче, даже если замёрзнешь насмерть, так хоть не утонешь.

– Вот умеешь ты, Колёк, вовремя ободрить и утешить, – хохотнул Радик, не прекращая увязывать бутылки в «гирлянду».

– Угу, – хмыкнуло из-за плота. – Взглядом ласковым да словом матерным.

Поплыл всё-таки Моцарт. Конечно, логичнее было отправить почти невесомого Изюма или тощего Радика, а не здоровенного дядьку ростом под сто девяносто и весом больше центнера. Только вот Изюма уже второй день бил жёсткий озноб после купания в протоке, а из Радика пловец был, мягко говоря, не очень. Моцарт же с водой был на «ты» с раннего детства. Плюс срочка в морской пехоте. Плюс ежегодные купания в крещенской проруби. В общем, если у кого и был хороший шанс доплыть, то только у железного Моцарта.

Плот под Колькиной тушкой сразу же просел почти до самой воды. Не потонул – уже хорошо. На себе Моцарт оставил только штаны и китель: замёрзнуть на ледяном ветру – тоже идея так себе. Берцы завернули в бушлат, бушлат – в полиэтиленовый пакет и примотали к Колькиной спине, калаш – туда же. Сунули в руки два обломка доски вместо вёсел и осторожно оттолкнули хлипкую конструкцию от берега в сгустившиеся сумерки.

Вода тут же обожгла холодом грудь и живот. Плотик едва возвышался над поверхностью реки – на каких-нибудь пару сантиметров, и даже небольшие волны легко перехлёстывали через край. Уже метрах в пяти от берега плот подхватило течением. Подгребая обломками досок, Колька пытался восстановить в памяти рельеф нужного берега. Главное – не проскочить излучину напротив Раёвки. Дальше река расширяется, и выгрести против течения будет намного труднее. А ещё мины. До Раёвки-то все тропки-проходы знакомы и истоптаны собственноножно, а вот дальше начинается зона ответственности «Тринашки» – совершенно незнакомая территория. Вляпаться после заплыва, подорвавшись на своих же минах, было бы очень обидно.

Плот рассы́пался прямо на середине реки, как бывает только в плохом кино. Лопнула ли где-то верёвка, или по какой другой причине, – выяснять было поздно, да и некогда. Моцарт просто ухнул с головой в ледяную реку, успев только поймать и зажать в руке какие-то верёвки. Оказалось, не просто «какие-то», а «какие надо». Когда вынырнул, с трудом проталкивая воздух в грудную клетку, в кулаке обнаружился конец от связки с «поплавками». Уже бонус! Не выпуская верёвок из рук, Моцарт активно погрёб вдоль течения наискосок, волоча за собой пятишки. В том, что остатки плавсредства ещё пригодятся, Колька ни разу не сомневался: позади осталась в лучшем случае половина реки, хватит ли собственных сил добраться до берега – далеко не факт. Может, как раз помогут «поплавки».

Каждый гребок был медленнее предыдущего и давался труднее. Холод больше не беспокоил. Тело просто потеряло чувствительность и напрочь отказывалось подчиняться командам мозга. Делая очередной взмах, Моцарт только по всплеску понимал, что онемевшая рука всё-таки поднимается над водой. Ещё немного, и застывшее тело полностью выйдет из подчинения. Кое-как поймав действующей рукой верёвку, Колька пропустил её под грудью. Теперь тратить силы на то, чтобы удержаться на воде, уже не приходилось. Сознание издалека хохотнуло, рисуя картинку медведя, обвисшего на связке воздушных шариков. Моцарт пытался хотя бы немного шевелить руками и ногами, направляя свой дрейф в нужную сторону, и даже не сразу понял, что к чему, когда течение поволокло его по чему-то твёрдому, неприятно неоднородному и угловатому. Опершись на руки, неожиданно увидел (не почувствовал, а именно увидел), как тело приподнимается над водой. Встать на четвереньки попросту не хватало сил. Какими-то ящеричьими движениями Моцарт тянул и толкал непослушное тело, не очень понимая куда. До тех пор, пока плеск от движений рук и ног не сменился сухим шуршанием прибрежной гальки.

В отличие от онемевшего тела, голова работала адекватно, хоть и слегка замедленно. Последовательность действий отщёлкивалась скупыми командами. «Двигаться, двигаться, двигаться… теперь встаём… ещё раз…» На четвереньки Колька сумел подняться раза с четвёртого. Встать на ноги получилось с пятого или шестого. Негнущиеся пальцы не справлялись с застёгиванием кителя, и Моцарт оторвал пуговицы. Сухой бушлат надел прямо на голое тело, берцы натянул, не пытаясь завязать шнурки. Сначала просто переставлял бесчувственные ноги. В какой-то момент к согревающемуся в движении телу начала возвращаться чувствительность, и с ней пришла боль. Жгло каждую клетку, будто Кольку с головой окунули в кипяток. Как ни странно, боль вернула ясность мысли. Шипя сквозь стиснутые зубы, Моцарт огляделся по сторонам, пытаясь понять, где именно его вынесло на берег.

Унесло, как оказалось, до самой излучины. Если бы не отмель, глубоко врезавшаяся в русло, плыть бы Кольке безжизненным туловищем вниз по течению до сих пор. От пацанов, что остались на том берегу, его отнесло, получается, почти на полкилометра вниз, и это «не есть гут». Зато отсюда ближе до Раёвки: пройти берегом до посадки и подняться вверх, на холм. Плохо то, что в темноте не видны вешки, обозначающие проходы в минных полях. Выломанный сук вместо щупа – идея так себе, но других вариантов, собственно, и не было. Два-три тычка в землю перед собой – шаг, снова потыкать – шаг, потом ещё и ещё, в той же последовательности.

Импровизированный щуп втыкаться в мёрзлую землю отказывался напрочь, и Колька продолжал зондировать тропу не столько для пользы дела, сколько ради самоуспокоения. Первые деревья посадки появились перед глазами совершенно неожиданно. И в то же мгновение по глазам ударил слепящий луч фонаря, а по ушам стеганул резкий окрик:

– Стоять! Упал, рылом в землю воткнулся! Оружие в сторону откинул, живо! Дёрнешься – шмаляю!

Моцарт послушно обмяк, обвалившись на землю расслабленной мокрой тряпкой. Через секунды в спину между лопаток упёрся ствол калаша^[30].

– Куда путь держим, хлопчик? – участливо поинтересовались сверху.

– На Р-раёв-вку, – буркнул Колька в мёрзлую траву.

– Ну, считай добрался. А сам-то чьих будешь?

– Д-двенадцатый. Парни, т-тащите к к-командиру. У меня б-бойцы на том берегу ждут.

– «Двенашка»? На хохляцком берегу? А ты не чешешь, хлопчик? А ну, повернулся на спину, портрет покажи.

Моцарт послушно перекатился на спину.

– Караван, иди глянь, знакомый портрет или брешет? – луч фонаря снова резанул по глазам.

– Моцарт? Колёк?! Парни, тормозите, реально наш. Взводник ЗАВ^[31] из Двенадцатого. – Юрка-Караван, невысокий и шустрый, протянул руку, помогая подняться. – Рассказывай по дороге, братан. Слушай, уже с вашей банды живыми никого увидеть не ожидали!.. Сколько?.. Где?.. Как до речки добрались?.. А ты здесь как?.. Что, реально переплыл?! Блин, Колёк, ты наглухо отмороженный, я бы в такой холодрыге сразу ласты склеил!

Вопросы из Каравана били фонтаном, и Моцарт едва успевал на них отвечать.

– Лодку найдёте? Лучше – две или три, – уточнил Колька, когда Караван набирал воздуха перед следующей серией вопросов.

– Всё организуем, братан. Сивый, Кот! Берите уазик. Ща Моцарта в сухое переоденем, увезёте в «Двенашку». Потом на Глинку, там у местных лодку видел. И у парней из «Двенашки» спросите, может, тоже знают, где есть.

С сухими вещами возникли проблемы. Контингент на Раёвке, как назло, подобрался на удивление тощий и низкорослый.

– Б-блин. Да что ж вы уценённых од-дних понабрали? – стуча зубами, обиженно бубнил Моцарт, откидывая в сторону очередной сорок восьмой размер четвёртого роста, – нормальное что-нибудь есть, не из д-детского магазина?

Самым «нормальным» оказался неизвестно чей синий спортивный костюм, почти подошедший по росту, хотя всё равно был как минимум на размер-полтора меньше нужного. Растянув несчастную синтетику до испуганного треска по всем швам, Моцарт чудом втиснулся в протестующую одёжку, что навеяло ехидные мысли о слегка раздобревшем Супермене. В таком вот виде и привезли Кольку в Дом культуры посёлка Металлист, где в спортзале на матах, одеялах и просто в брошенных на пол спальниках отсыпалась потрёпанная во вчерашнем бою «Двенашка».

Стакан водки Моцарт выпил, словно это была вода, он даже не почувствовал вкуса. Зато буквально через пару минут зубы перестали отбивать дробь и на белое как мел лицо начали возвращаться краски. Я протиснулся к Кольке поближе: хотелось хоть пару слов сказать человеку, которого я знал уже больше двух лет, но который сегодня предстал с совершенно неожиданной стороны. Только вот с красивыми и нужными словами у меня не очень получается, а видок Моцарта подсказывал начало диалога. Наплевав на позывы к пафосу, я оглядел критически Колькин трещащий по всем фронтам прикид и с ехидной усмешкой ткнул друга в плечо:

– А труселя красные где, братан? Забыл второпях? И плащик?

– А шёл бы ты лесом, Док! – беззлобно огрызнулся Колька. – Заняться нечем? Тогда найди мне что-нибудь пристойное. Штаны ж того и гляди лопнут.

Лодок нашлось всего две. А это означало, что надо спешить. До рассвета пацанов с хохляцкого берега надо было кровь из носу перевезти на наш. Одну лодку закрепили на крыше «буханки»^[32], вторую впихнули в грузовой отсек. Ну как «впихнули»? Нос всё равно торчал из дверей, но кого это сейчас волновало? Уже перед самым отъездом я по какому-то наитию влетел к зампотылу, сгрёб со стола кольцо колбасы и, провожаемый возмущённым рёвом Ёлки, рванул к уазику.

– Держи, братан. Слушай, а что вы там жрали двое суток?

– А фам как думаеф? – с набитым ртом откликнулся Моцарт и, протолкнув мощным глотком здоровенный шмат по пищеводу, продолжил: – Святым духом, братан, реально. Где первую ночь ночевали, пару кустов шиповника нашли и боярышник. Ягоды, сам понимаешь, не свежак, коричневые уже, мёрзлые. Так обклевали эти кусты за две минуты – снегири не конкуренты. Ну и пока до речки шли, тоже ягоды попадались. Короче, за колбасу спасибо, я чо-т сам не подумал.

С переправой еле управились до рассвета. В лодку, помимо гребца, можно было взять троих. Ещё двое плыли, держась за лодку. Пятеро за один заход, на две лодки – десяток. Причаливая, первым делом выдёргивали из воды пловцов. Растирали, укутывали в сухое, тут же тащили в машину.

В трёх метрах от берега чуть не потеряли Йосика. Ванька держался за лодку до последнего молча. А у самого берега замёрзшие руки разжались, и Йосик тихо ушёл под воду. Точнее, ушёл бы, если бы не Изюм. Перевесившись с борта, Андрюха успел ухватить Йосикову руку и, пыхтя от натуги, тянул центнер Ванькиного веса из воды.

– Держите, блин!

Кто-то из пацанов ухватил за бушлат самого Изюма, под Ванькиным весом начинающего сползать за ним следом. А на мелководье Йосика уже перехватили другие руки и вытащили на берег. Всё, последний рейс.

«Трёхсотых» сразу забрал госпиталь. И ещё четверых, словивших сильное переохлаждение. Остальных утащили кормить и отогреваться. Хотели забрать и Моцарта, термометр показал тридцать восемь и семь. Моцарт отнял у эскулапов горсть таблеток и не поехал. На таблетках этих он пойдёт дальше, до самой Кременной. Знаю, ибо я был той «сволочью», что ежедневно заставляла Моцарта мерить температуру и впихивать в себя лекарства. Изюм с Захаром вернутся в строй только в апреле, Лабутена будут штопать до осени.

Но это всё нам ещё только предстояло. Сегодня же утром мы с Моцартом и бойцами ударной группы наворачивали добытую Ёлкой колбасу и пили обжигающий, чёрный как смола чай. И разговаривали.

А завтра был штурм…