Она завернула альбом в старую ночную рубашку и засунула между матрасом и сеткой кровати. Потом легла поверх одеяла, не раздеваясь, выключила свет и стала смотреть в потолок, по которому ползли жёлтые полосы от фар проезжающих машин.

Где-то внизу, в прачечной, мистер Ли гладил чужие рубашки и пел по-кантонски что-то тихое и печальное.

Рут подумала, что худой человек в очках так и не спросил, как её зовут. Он знал её фамилию. Он назвал её «мисс Каллан» с первой секунды.

Откуда?

Она не спала до утра.

Глава вторая

Канал

Детектив Майкл Доран приехал на канал в час двадцать, через тридцать пять минут после выстрелов, и первое, что он увидел, — это туфлю.

Туфля лежала на бечевнике, в стороне от тела, носком к воде. Женская, тёмно-синяя, на низком каблуке, хорошая, дорогая — из тех, что покупают не в универмаге на Седьмой улице, а в маленьком магазине в Джорджтауне, где продавец помнит тебя по имени. Доран остановился над ней и долго смотрел, пока лейтенант Бойл не окликнул его от деревьев.

— Майк! Ты там молишься?

— Думаю.

— Думай здесь. Здесь есть о чём.

Доран не любил, когда его торопили. В отделе это знали и потому торопили постоянно — из чистого спортивного интереса. Ему было тридцать четыре года, и он двигался как человек, которому семьдесят: медленно, основательно, переставляя ноги так, словно под ними был не асфальт, а тонкий лёд над шахтой. Он вырос в Шамокине, в угольной Пенсильвании, где отец и оба деда спускались под землю, и привычка сначала смотреть, куда ставишь ногу, а потом ставить, осталась у него на всю жизнь. В Корее эта привычка дважды спасла ему жизнь. В полиции она сделала его лучшим детективом отдела и худшим кандидатом на повышение.

Тело лежало у самой кромки деревьев, на склоне к реке, лицом вниз. Кто-то уже накрыл его серым одеялом, из-под которого виднелась рука в светлой перчатке. Вокруг стояли патрульные, фотограф щёлкал камерой, и на всём этом — на одеяле, на людях, на траве — лежал спокойный, почти праздничный октябрьский свет.

— Два выстрела, — сказал Бойл. — Один в голову, у левого виска. Второй в спину, под лопатку. Второй — в упор, судя по ожогу на свитере. Док говорит, умерла сразу. Ну, почти сразу.

— Документы?

— Никаких. Ни сумки, ни кошелька. Только ключи в кармане куртки и перчатки.

— Ограбление?

Бойл пожал плечами.

— Может быть. Только кто грабит женщину, у которой ничего нет? Она вышла гулять. На ней брюки. Кто гуляет с сумкой в брюках?

Доран присел на корточки. Приподнял край одеяла. Посмотрел.

Женщине было лет сорок, может быть, чуть больше. Светлые волосы, коротко остриженные. Тонкое лицо. Он видел много мёртвых лиц — в Корее, потом здесь, в Вашингтоне, в переулках Шоу и на задворках Анакостии, — и научился смотреть на них так, как смотрят на документ, а не на человека. Но это лицо было трудно читать как документ. Оно было слишком живым. На нём застыло выражение, которое Доран не сразу смог назвать. Не ужас. Не боль. Что-то вроде удивления — как будто она до последней секунды не могла поверить, что это происходит именно с ней, именно здесь, в полдень, на тропинке, по которой она ходила сотни раз.

Он опустил одеяло.

— Свидетели?

— Двое. — Бойл кивнул наверх, в сторону Канал-роуд. — Механик с заправки, Уиггинс. Чинил там машину, «рамблер», у него заглох мотор. Услышал крики — «помогите, кто-нибудь», — потом выстрел, потом второй. Подбежал к ограде, посмотрел вниз. Говорит, видел человека над телом. Чернокожий, светлая куртка, тёмная кепка. Человек постоял, сунул что-то в карман и ушёл в лес.

— С какого расстояния он смотрел?

Бойл помолчал.

— Ярдов сто с лишним. Через канал.

— Сколько он смотрел?

— Майк, я не знаю. Несколько секунд.

— Кто второй?

— Армейский лейтенант, бегал здесь. Митчелл. Говорит, минут за десять до выстрелов обогнал женщину, а за ней шёл мужчина. Тоже чернокожий, тоже светлая куртка. Шёл, говорит, спокойно. Как будто просто гулял.

Доран поднялся, отряхнул колени.

— И вы его взяли.

— Взяли. — В голосе Бойла появилось удовлетворение. — Полчаса назад. Оцепили весь участок — с одной стороны канал, с другой река, выходов три, на всех поставили людей. Парень вылез из кустов у реки. Мокрый по пояс. Без куртки. Говорит, рыбачил, упал в воду. Говорит, удочку потерял. Кепку потерял. Всё потерял. Зовут Рэймонд Крамп. Двадцать пять лет. Живёт в Юго-Восточном районе, работает где придётся. Уже сидит в машине.

— Оружие?

— Ищем. Водолазов уже вызвали.

Доран посмотрел на реку. Потомак в этом месте был широкий, быстрый, с тяжёлой коричневой водой. Если пистолет бросили туда, водолазы могли искать его до Рождества.

— Пойдём посмотрим на парня, — сказал он.

* * *

Рэймонд Крамп сидел на заднем сиденье патрульной машины, наручники на запястьях, и дрожал. Октябрь был тёплым, но вода в Потомаке уже была холодной, а на Крампе были только мокрые брюки и мокрая клетчатая рубашка, прилипшая к спине. С брюк на резиновый коврик капало.

Доран сел на переднее сиденье, повернулся и долго смотрел на задержанного.

Крамп был маленьким. Это было первое, что бросалось в глаза. Маленьким и щуплым — узкие плечи, тонкие запястья в стальных браслетах, ребячья шея. На вид ему можно было дать лет восемнадцать. Он смотрел на Дорана снизу вверх, и в этом взгляде не было ни хитрости, ни злобы. Был страх — такой откровенный, животный страх, какой Доран видел у молодых солдат в первую ночь под обстрелом.

— Я ничего не делал, — сказал Крамп. — Сэр. Я ничего не делал. Я рыбачил.

— Где удочка?

— Упала. В реку упала. Я поскользнулся на камнях, и она упала, и я полез за ней, и…

— Где куртка?

Крамп отвёл глаза.

— Не было куртки.

— Лейтенант Митчелл видел тебя в куртке.

— Не было куртки, сэр.

Доран вздохнул. Парень врал. Это было видно так же ясно, как видно, что идёт дождь. Но врал он неумело, по-детски, как врут люди, которые боятся не того, о чём их спрашивают, а чего-то другого. Доран подумал, что, скорее всего, Крамп сегодня вовсе не рыбачил. Может быть, прогуливал работу. Может быть, встречался с женщиной, которая не была его женой. Может быть, пил в кустах у реки, как пьют тысячи людей, у которых нет другого места, чтобы выпить. И когда поднялся шум, когда завыли сирены и повсюду появились белые полицейские, он сделал то, что на его месте сделал бы любой чернокожий парень из Юго-Восточного района, — попытался исчезнуть.

— Встань-ка, — сказал Доран.

— Что?

— Выйди из машины и встань.

Крамп неуклюже выбрался наружу. Доран тоже вышел и встал рядом. Сам Доран был ростом шесть футов и один дюйм — сто восемьдесят пять сантиметров, как сказали бы в Европе. Макушка Крампа приходилась ему чуть выше плеча.

— Бойл, — позвал Доран. — Сколько, говоришь, Уиггинс дал росту?

Бойл достал блокнот, полистал.

— Пять футов восемь дюймов. Вес — фунтов сто восемьдесят пять. Крепкого сложения.

Доран посмотрел на Крампа. Пять футов три дюйма, не больше. Вес — фунтов сто тридцать, и то если в мокрой одежде.

— Крепкого сложения, — повторил он.

— Майк, он смотрел с сотни ярдов. — Бойл закрыл блокнот. — С сотни ярдов все одинаковые. Куртка светлая, кепка тёмная. Парень был здесь, парень мокрый, парень врёт. Чего тебе ещё надо?

— Пистолет, — сказал Доран. — Мне надо пистолет. И мне надо, чтобы человек, который хладнокровно выстрелил женщине в спину в упор, а потом за полчаса успел выбросить оружие, спрятать куртку и кепку и залезть в реку, выглядел хоть немного умнее этого мальчишки.

Крамп смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого, и дрожал.

— Посади его обратно, — сказал Доран. — Дай ему одеяло. У вас есть одеяло?

— Было. — Бойл ухмыльнулся. — Мы им накрыли леди.

* * *

К пяти часам водолазы ничего не нашли.

К шести патрульные прочесали лесистый участок между каналом и рекой — ярд за ярдом, на коленях, — и нашли пустую бутылку из-под виски, две банки из-под пива, детский башмачок, сгнивший до черноты, и светлую ветровку, скомканную и засунутую в воду у самого берега. Куртку. Бойл принёс её, держа на палке, как дохлую змею, и сиял.

— Размер? — спросил Доран.

Бойл посмотрел на ярлык. Помолчал.

— Средний.

— Что в карманах?

— Ничего. Пусто.

Доран кивнул. Куртка была Крампа — в этом он почти не сомневался. Парень снял её и выбросил, потому что в ней его видел бегун. Это было глупо, но это было именно то, что сделал бы испуганный парень. А вот чего испуганный парень не сделал бы — так это не оставил бы в карманах ничего. Ни мелочи, ни сигарет, ни спичек, ни автобусного билета. У каждого человека в карманах куртки что-нибудь есть. Если ничего нет, значит, карманы кто-то вывернул. Или в куртке никогда ничего не было, потому что её надели один раз, для дела.

Он не сказал этого Бойлу. Бойл был хорошим полицейским и неплохим человеком, но Бойл хотел домой, к жене и к ужину, и Бойл уже написал в своей голове протокол, в котором всё сходилось.

* * *

Личность убитой установили в начале седьмого — по ключам и по звонку. Позвонил какой-то человек в управление, представился другом семьи, сказал, что знакомая не вернулась с прогулки. Назвал имя.

Мэри Пиншо Мейер. Сорок три года. Художница. Проживает в Джорджтауне. Разведена.

Доран записал это имя в блокнот и не придал ему значения. Имя ему ничего не говорило. Он не читал светскую хронику и не ходил на выставки.

Значение этому имени придали другие.

В семь пятнадцать, когда Доран сидел в своём закутке в управлении на Индиана-авеню и печатал первый рапорт двумя пальцами, его вызвал к себе капитан Хэллоран.

Капитан был грузным человеком с красным лицом и белыми, как у младенца, руками. Он был неплохим начальником — не вмешивался, не требовал невозможного, не присваивал чужих заслуг. У него была только одна слабость: он очень, очень не хотел неприятностей.

Сегодня капитан выглядел так, словно неприятности сидели у него за столом и курили его сигары.

— Садись, Майк.

Доран сел.

— Дело Мейер, — сказал Хэллоран. — Как оно?

— Рано говорить, капитан. Задержали парня, Крампа. Есть свидетели, которые видели мужчину в светлой куртке. Но есть вопросы. Рост не совпадает. Оружия нет. Мотива нет.

— Мотив — ограбление.

— Ничего не пропало. У неё с собой ничего не было.

— Значит, попытка ограбления. Или изнасилования. Сопротивлялась, он испугался, выстрелил. — Хэллоран говорил быстро, как человек, который повторяет выученное. — Такое бывает, Майк. Ты знаешь, что такое бывает.

— Бывает, — согласился Доран. — Только парень, который пытается ограбить женщину и пугается, стреляет один раз. В панике. Куда попало. А здесь два выстрела. Первый — в голову, у виска. Второй — в спину, в упор, когда она уже лежала. Так пугаются не новички, капитан. Так работают люди, которые знают, что делают.

Хэллоран смотрел в стол.

— Майк, — сказал он наконец. — Мне звонили.

— Кто?

— Неважно кто. Люди. Сверху. — Капитан поднял глаза, и в них было что-то, чего Доран раньше у него не видел. Что-то похожее на стыд. — Ты знаешь, кем была эта женщина?

— Художницей.

— Её бывший муж — очень важный человек в очень важном ведомстве. Её сестра замужем за очень важным газетчиком. Её друзья… — Хэллоран махнул белой рукой. — Её друзья — это половина Джорджтауна. Та половина, которая решает, кто в этом городе будет капитаном, а кто будет регулировать движение на Пенсильвания-авеню. Понимаешь?

— Понимаю.

— Никто не хочет, чтобы это дело превратилось в цирк. Газеты уже звонят. Если начнут копать в её частной жизни… — Хэллоран замолчал. — Там есть вещи, Майк, которые никому не нужны. Ни семье, ни городу, ни стране. Понимаешь?

— Какие вещи?

— Я не знаю какие. И ты не знаешь. И мы не хотим знать. — Капитан наклонился вперёд. — У нас есть задержанный. Его видели на месте. Он мокрый, он врёт, он выбросил куртку. Прокурор говорит, что этого достаточно. Твоя задача — оформить дело так, чтобы оно было чистым. Без фантазий. Без «вопросов». Ясно?

Доран молчал долго. Так долго, что Хэллоран начал постукивать пальцами по столу.

— Капитан, — сказал он наконец. — Если этот парень не убивал, то настоящий убийца сейчас сидит где-нибудь и ужинает.

— Если этот парень не убивал, — устало сказал Хэллоран, — это выяснит суд. Для этого у нас есть суды, Майк. Иди домой.

* * *

Доран не пошёл домой.

Он поехал обратно к каналу. Было уже совсем темно, у места преступления стоял один патрульный — молодой, скучающий, курил в кулак. Доран показал значок, взял у него фонарь и спустился на бечевник.

Он стоял там долго. Слушал реку. Смотрел на тёмную воду канала, на силуэты деревьев, на огни машин наверху, на Канал-роуд, откуда смотрел механик Уиггинс. Сто ярдов. Несколько секунд. Светлая куртка, тёмная кепка.

Потом он посветил фонарём вниз, на тропу, туда, где днём лежала синяя туфля. Туфли уже не было — её забрали в управление, в конверт с номером.

Мэри Пиншо Мейер. Сорок три года. Художница.

Он не знал её. Никогда не видел живой. Никогда не узнает, какой у неё был голос, как она смеялась, что любила на завтрак. Но он видел её лицо под одеялом — это удивлённое лицо, — и почему-то был уверен, что она знала человека, который её убил. Может быть, не по имени. Но знала, что он придёт.

Доран сунул руку под рубашку и нащупал цепочку на шее. На цепочке висело тонкое золотое кольцо — обручальное кольцо Энн. Энн умерла три года назад, в больнице Джорджтаунского университета, в палате с видом на тот же Потомак. Она умирала долго, и Доран каждый вечер сидел рядом и держал её руку, и в последние дни она уже не узнавала его, но всё равно держала руку крепко, изо всех сил, как держатся за край лодки.

Он сжал кольцо в кулаке.

— Ладно, — сказал он вслух, неизвестно кому. Может быть, Энн. Может быть, женщине с синей туфлей. — Ладно.

Патрульный наверху бросил окурок и с любопытством посмотрел на детектива, который разговаривал сам с собой в темноте.

Глава третья

Свидетельница

Доран нашёл её на третий день.

Это оказалось не так просто, как он думал. В деле Мейер не было ни одного упоминания о мисс Каллан — ни в показаниях родственников, ни в списке знакомых, который прислала семья по запросу управления. Список был короткий и странный: четыре имени, все женские, все — светские дамы из Джорджтауна, подруги по Вассару, с которыми убитая, судя по всему, не виделась годами. Как будто кто-то аккуратно составил перечень людей, которые ничего не знают.

О Рут Каллан Дорану рассказал старик-сосед из переулка за Эн-стрит — отставной почтальон, который целыми днями сидел у окна с биноклем и считал птиц. Птиц в переулке было немного, поэтому старик считал заодно и людей.

— Рыженькая, — сказал он, пожёвывая пустую трубку. — Каждый день приходит к девяти, уходит в шесть. Как на службу. Миссис Мейер её пустила в свой гараж. Добрая была женщина, миссис Мейер. Мне на Рождество всегда приносила пирог. С вишней.

— А в понедельник вечером рыженькая была в мастерской?

— Была. Потом приехали двое на чёрной машине. Один здоровый, другой длинный, как жердь. А третий в машине сидел, не выходил. Рыженькая ушла со своим ящиком минут через двадцать. Быстро ушла. А они ещё час там были. Свет горел.

— Вы запомнили номер машины?

Старик посмотрел на Дорана с жалостью.

— Сынок, я птиц считаю. Номера мне ни к чему.

* * *

Мастерская была заперта — на воротах висел новый амбарный замок, блестящий, как новенький доллар. Кто-то повесил его совсем недавно: на ржавых петлях ещё виднелись светлые царапины. Доран постоял у ворот, подёргал замок, заглянул в щель. Внутри было темно.

Рыжую художницу он нашёл через багетную мастерскую на Висконсин-авеню, куда старик-сосед посоветовал ему заглянуть. «Она там подрабатывает. Рамки режет. Художники, сынок, все где-нибудь подрабатывают, иначе с голоду помрут».

Багетная мастерская называлась «Коэн и дочери», хотя никаких дочерей там не было — только сама миссис Коэн, маленькая, седая, с цепким взглядом и сантиметром на шее. Она оглядела Дорана с ног до головы, особенно задержавшись на значке, и сказала:

— Если вы пришли её мучить, то лучше не надо. Она и так третий день сама не своя.

— Я пришёл задать несколько вопросов, мэм.

— Все приходят задать несколько вопросов. — Миссис Коэн поджала губы. — Рути! К тебе. Из полиции.

Из задней комнаты, где визжала пила и пахло свежим деревом, вышла молодая женщина.

Доран потом много раз пытался вспомнить, что он подумал в первую секунду. И каждый раз честно признавался себе, что не подумал ничего. Он просто смотрел.