Андрей Лесной

БЕЧЕВНИК

роман

Основано на реальных событиях

Здесь все друзья. Поэтому здесь никто не в безопасности.

Мэри Мейер, 1964

Содержание

Пролог

Часть первая

Глава первая. Мастерская

Глава вторая. Канал

Глава третья. Свидетельница

Глава четвёртая. Воскресные люди

Глава пятая. Похороны

Глава шестая. Ночной гость

Часть вторая

Глава седьмая. Краски

Глава восьмая. Рост

Глава девятая. Рождество в Балтиморе

Глава десятая. Белая страница

Глава одиннадцатая. Шофёр

Глава двенадцатая. Кью-стрит

Часть третья

Глава тринадцатая. Трещина

Глава четырнадцатая. Национальная галерея

Глава пятнадцатая. Лодочная станция

Глава шестнадцатая. Суд

Глава семнадцатая. Бечевник ночью

Глава восемнадцатая. Пепел

Глава девятнадцатая. Отъезд

Эпилог

От автора

Пролог

Вашингтон, 12 октября 1964 года, 12:20

В октябре Потомак пахнет железом и прелыми листьями. Мэри знала этот запах двадцать лет и всё равно каждый раз останавливалась у первого шлюза, чтобы вдохнуть его, как вдыхают запах дома, в который возвращаются после долгой дороги.

Она вышла из мастерской ровно в полдень. Сказала Рут, что вернётся к двум, что свет сегодня хороший, северный, ровный, и что если зайдёт кто-нибудь из «воскресных», её нет и не будет. Рут подняла на неё глаза — рыжая чёлка, пятно ультрамарина на щеке — и засмеялась: кто же зайдёт в понедельник? В понедельник в Джорджтауне все приходят в себя после воскресенья.

Мэри тоже засмеялась. Потом положила на край стола, рядом с банкой кистей, зелёный холщовый альбом и сказала, уже в дверях, будто между прочим:

— Пусть полежит у тебя. Если я задержусь — не отдавай его никому. Даже если будут очень вежливы. Особенно если будут очень вежливы.

Теперь, на бечевнике, она думала, что это было глупо. Глупо и немного театрально — как в тех фильмах, которые так любил Джек: женщина в светлом пальто, секрет в сумочке, тень на мосту. Джек бы посмеялся. Джек вообще умел смеяться над тем, что его пугало, и это было, пожалуй, лучшее, что в нём было.

Она запретила себе думать о Джеке. Прошёл почти год. Вещи, которые нельзя изменить, надо рисовать, а не думать о них, — так говорил её первый учитель, старый немец с Лонг-Айленда, и так она жила: всё, что болело, превращалось в цвет. Серый — это ожидание. Охра — это детство в Милфорде, в большом доме над рекой, где пахло книгами и собаками. Кадмий красный — это Майкл, её мальчик, её девятилетний мальчик, которого восемь лет назад сбила машина на дороге в Вирджинии. Кадмий красный она почти не брала в руки.

Бечевник тянулся вдоль канала узкой утоптанной лентой. Слева — тёмная неподвижная вода канала, в которой отражались вязы и старые каменные стены. Справа, за полосой кустарника и деревьев, — Потомак, быстрый, мутный после дождей, с белыми бурунами у камней. Сто лет назад по этой тропе шли мулы и тянули баржи с углём. Потом баржи кончились, мулы кончились, а тропа осталась. Тропы вообще живут дольше, чем то, ради чего их протоптали.

Мэри шла быстро. Она всегда шла быстро — в синих брючках, в светлом свитере под курткой, в перчатках, потому что к полудню от реки тянуло холодом. Навстречу ей пробежал молодой человек в армейской футболке — бегун, их в последние годы становилось всё больше, — кивнул на ходу. Она кивнула в ответ.

Мост Ки остался позади. Шум машин с Канал-роуд доносился сверху приглушённо, как из соседней комнаты.

Она думала о воскресенье. О том, как Грэм Уиткомб за кофе снова завёл разговор об отчёте комиссии. Отчёт вышел три недели назад — восемьсот восемьдесят восемь страниц, серый переплёт, всё аккуратно, всё по полочкам: один человек, одна винтовка, одно окно. Грэм держал экземпляр на рояле, как держат Библию, и говорил своим мягким, почти ласковым голосом: «Видите, друзья мои, всё оказалось просто. Самое страшное в мире обычно оказывается простым».

И тогда Мэри, которая выпила на один бокал больше, чем следовало, сказала через весь стол:

— Грэм, а помнишь, что ты сказал в прошлом ноябре? За пять дней? Что через пять дней всё решится?

За столом стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в соседней комнате тикают напольные часы.

Грэм улыбнулся. Он умел улыбаться так, что человеку становилось стыдно за свой вопрос.

— Мэри, дорогая. Я говорил о голосовании по бюджету. Ты же знаешь, какой я зануда.

Все засмеялись. Элеонора, жена Грэма, не засмеялась. Она смотрела на Мэри так, как смотрят на человека, который стоит на краю крыши и не знает об этом.

А у двери, в сером пиджаке, стоял шофёр Грэма — тот самый, с аккуратными руками, который никогда не садился, — и тоже не смеялся.

Мэри мотнула головой, прогоняя воспоминание. Глупость. Всё это глупость. Она нарисовала их всех — весь этот стол, эти лица, эти руки с бокалами, — и когда рисунок был закончен, ей стало легче, как всегда. Она записала на полях то, что хотела записать, так, как записывала всегда, — цветами. Никто, кроме неё, не поймёт. А может быть, поймёт Рут. Рут умная. Рут умеет смотреть.

Она прошла ещё немного и остановилась, чтобы застегнуть куртку.

И услышала шаги за спиной.

Шаги не были ни быстрыми, ни медленными. Это было самое неприятное: в них не было ничего особенного. Так ходят люди, которые знают, куда идут. Мэри не обернулась сразу. Она подумала — почему-то очень ясно, словно прочитала в книге, — что если обернуться, то придётся увидеть, а если не оборачиваться, то можно ещё несколько секунд жить так, будто ничего не происходит.

Потом она обернулась.

Мужчина в светлой куртке и тёмной кепке. Лицо — обычное. Руки — в карманах. Он остановился в трёх шагах и посмотрел на неё без злобы, даже с каким-то сожалением, как смотрят на сломанную вещь, которую всё равно придётся выбросить.

— Миссис Мейер, — сказал он. Не спросил — сказал.

Она всё поняла. Поняла сразу, целиком, как понимают картину — не по частям, а вся разом, со всеми тенями и бликами. Поняла, что это не случайность, не грабитель, не сумасшедший. Поняла, что альбом лежит на столе у Рут, и это, может быть, единственное умное, что она сделала за этот год. Поняла, что Грэм не будет присутствовать при этом, потому что Грэм никогда ни при чём не присутствует.

— Кто-нибудь! — закричала она, и собственный голос показался ей чужим, тонким, как у девочки. — Помогите, кто-нибудь!

Она бросилась к деревьям, к кромке берега, туда, где за кустами шумела река.

Первый выстрел прозвучал глухо, как будто где-то уронили доску.

Наверху, на Канал-роуд, механик, который возился с заглохшей машиной, поднял голову.

Второй выстрел был громче.

Потом над водой стало очень тихо, и только Потомак продолжал шуметь внизу, как шумел сто лет назад и будет шуметь ещё сто лет спустя, — река, которой нет никакого дела до того, что люди делают друг с другом на её берегах.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Октябрь

Глава первая

Мастерская

Мастерская Мэри помещалась в бывшем гараже, в переулке за Эн-стрит, и Рут любила её так, как не любила ни одну комнату в своей жизни.

Здесь было холодно зимой и душно летом, здесь протекала крыша над левым окном и скрипели ворота, которые Мэри так и не собралась переделать в нормальную дверь. Но здесь был свет. Огромное окно, прорубленное в северной стене, давало тот ровный, спокойный, почти монашеский свет, за который художники готовы продать душу. Рут, выросшая в Балтиморе в квартире с окнами на кирпичную стену, первые две недели просто сидела на табурете и смотрела, как этот свет лежит на полу.

Угол у окна Мэри сдала ей полтора года назад за смешные деньги — пятнадцать долларов в месяц, «на краски и на совесть», как она сказала. Рут тогда пыталась спорить, но Мэри махнула рукой: «Мне нужен кто-то, кто будет здесь дышать. Когда здесь никто не дышит, я начинаю разговаривать с холстами. Это плохой знак для женщины моего возраста».

Утром двенадцатого октября Рут пришла к девяти. Она работала над большим холстом — баржи в балтиморской гавани, серое на сером, — и холст не получался уже третью неделю. Мэри пришла позже, около десяти, в хорошем настроении, с бумажным пакетом пончиков, и они выпили кофе из щербатых кружек, сидя на ящиках из-под красок.

— Ты слишком стараешься, — сказала Мэри, глядя на баржи. — Ты хочешь, чтобы было похоже. А надо, чтобы было правдой. Похоже — это для полиции и для страховых агентов.

— А правда для кого?

— Правда ни для кого. Правда сама для себя. Поэтому её никто и не покупает.

Мэри засмеялась, а потом долго молчала, глядя в окно. Рут знала это молчание. За последний год его стало больше. Мэри как будто прислушивалась к чему-то, что звучало очень далеко, на пределе слышимости.

В полдень она надела куртку, натянула перчатки. Сказала про хороший свет, про прогулку, про то, что вернётся к двум. Положила на стол альбом — Рут знала этот альбом, зелёный, холщовый, потёртый на углах, — и сказала про вежливых людей.

Рут тогда не придала этому значения. Мэри часто говорила странные вещи. В этом была половина её обаяния.

* * *

К двум Мэри не вернулась.

К трём Рут перестала поглядывать на ворота.

В половине четвёртого по переулку проехали две полицейские машины с сиренами, потом ещё одна, и Рут, отложив кисть, вышла посмотреть. Сирены уходили вниз, к каналу. На углу стояли две женщины в фартуках и мальчишка-разносчик с велосипедом.

— Говорят, на канале кого-то застрелили, — сказал мальчишка с тем восторгом, с каким мальчишки говорят о чужой смерти. — Женщину. Белую.

Одна из женщин перекрестилась.

Рут вернулась в мастерскую. Взяла кисть. Положила кисть. Посмотрела на зелёный альбом, который лежал там, где его оставили, — на краю стола, рядом с банкой. Потом включила маленький радиоприёмник, который стоял на полке среди банок со скипидаром.

Музыка. Реклама сигарет. Снова музыка.

В пять часов диктор сказал, что на бечевнике канала Чесапик-Огайо, неподалёку от моста Ки, обнаружено тело женщины с огнестрельными ранениями. Личность устанавливается. Полиция задержала подозреваемого.

Рут выключила радио.

«Личность устанавливается», — повторила она про себя. Это ничего не значило. Каждый день по бечевнику гуляли сотни женщин. Это могла быть кто угодно. Это могла быть служанка из посольства, студентка из Джорджтаунского университета, чья-то тётя из Огайо, приехавшая посмотреть столицу.

Она села на ящик и стала ждать.

* * *

Они пришли в начале восьмого, когда уже стемнело.

Сначала Рут услышала, как во дворе хлопнула дверца машины. Потом — голоса. Потом ворота мастерской, которые никогда не запирались, со скрипом поехали в сторону, и внутрь, в полосу света от лампы, шагнули двое мужчин.

Первого она знала — это был муж сестры Мэри, газетчик, большой, шумный, с лицом боксёра и голосом, от которого дребезжали стёкла. Сейчас его лицо было серым, а голос тихим.

— Мисс Каллан, — сказал он. — Вы… Вы уже знаете?

Рут встала. Ей показалось, что пол под ногами стал мягким, как мокрый песок.

— Нет, — сказала она. — Я ничего не знаю. Скажите мне.

Он сказал.

Потом было несколько минут, которых Рут потом никогда не могла вспомнить. Кажется, она не плакала. Кажется, она стояла и держалась рукой за край стола, и край стола был шершавым, и она почему-то думала о том, что его давно пора зашкурить. Кажется, газетчик положил руку ей на плечо и что-то говорил — про полицию, про сестру Мэри, про то, что «они уже взяли какого-то парня». Слова проходили мимо, не задевая.

А потом она заметила второго.

Он стоял чуть позади, у стеллажа с холстами, и не смотрел на неё. Высокий, очень худой, в тёмном пальто, в очках с толстыми стёклами. Лицо у него было узкое, бледное, с глубокими складками у рта — лицо человека, который мало спит и много курит. Он и сейчас курил: сигарета в длинных пальцах, пепел, который он аккуратно стряхивал в ладонь, чтобы не уронить на пол.

Он смотрел на стеллажи. На полки. На ящики. Смотрел не так, как смотрят люди, пришедшие в дом, где случилось горе. Он смотрел так, как смотрит оценщик на аукционе.

— Это друг семьи, — сказал газетчик, заметив её взгляд. Сказал как-то слишком быстро. — Он… помогает.

Худой человек не представился. Он кивнул Рут — вежливо, почти церемонно — и спросил тихим, ровным голосом:

— Мисс Каллан, миссис Мейер держала здесь какие-нибудь личные записи? Тетради, дневники? Может быть, письма?

Особенно если будут очень вежливы.

Рут сама не знала, что заставило её сделать то, что она сделала. Может быть, этот голос. Может быть, пепел в ладони. Может быть, то, что человек задал этот вопрос через четыре часа после того, как Мэри убили, и это был первый вопрос, который он задал.

— Не знаю, — сказала она. — Мы не лезли в дела друг друга. У неё был свой угол, у меня свой.

Это была правда. Почти правда.

— Вы позволите? — спросил худой человек и, не дожидаясь ответа, прошёл в угол Мэри.

Рут смотрела, как он работает. Это было именно слово — работает. Он не рылся, не бросал вещи. Он брал каждую папку, открывал, пролистывал, закрывал и клал ровно туда, откуда взял. Выдвигал ящики стола. Простукивал — Рут не поверила своим глазам — простукивал костяшками пальцев стенку шкафа. Газетчик стоял у двери, мял в руках шляпу и смотрел в пол.

Зелёный альбом лежал на краю Рутиного стола, в полутора метрах от неё. Рядом с банкой кистей. На самом виду.

Рут медленно, очень медленно, как будто ей просто стало холодно, подошла к столу. Взяла свою старую куртку, висевшую на спинке стула, и накинула на плечи. Потом, словно в рассеянности, стала собирать кисти, вытирать их тряпкой, складывать в деревянный ящик для этюдов — большой, с двумя отделениями, отцовский подарок на восемнадцатилетие. Кисти. Тюбики. Палитру. Тряпку.

Альбом она опустила в нижнее отделение, под палитру, одним движением, не глядя, так, как опускают в карман сдачу.

Сердце у неё стучало так громко, что, казалось, его слышно в переулке.

Худой человек выпрямился. Посмотрел на её угол. Посмотрел на неё.

— Вы уходите, мисс Каллан?

— Я не могу здесь оставаться, — сказала Рут, и голос её дрогнул, и это была единственная вещь за весь вечер, которую ей не пришлось изображать. — Простите. Я не могу.

Он помолчал. Потом кивнул.

— Конечно. Примите мои соболезнования. Вы ведь были дружны.

— Были, — сказала Рут. — Были дружны.

Она закрыла ящик, щёлкнула застёжкой, взяла его за ручку. Ящик был тяжёлым, как всегда, и ни на унцию тяжелее. Она прошла мимо худого человека — так близко, что почувствовала запах табака и какого-то холодного одеколона, — и мимо газетчика, который попытался что-то сказать и не сказал.

Во дворе стояла машина — длинная, чёрная, с работающим мотором. За рулём сидел кто-то, чьего лица Рут не разглядела: только огонёк сигареты в темноте.

Она не побежала. Она дошла до конца переулка обычным шагом, свернула за угол и только там, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, позволила себе заплакать.

* * *

Домой она добиралась почти час. Рут жила в Фогги-Боттом, в комнате над китайской прачечной мистера Ли, и обычно доходила туда за двадцать минут. Но сегодня она шла кружным путём, по Эм-стрит, потом через мост на Рок-Крик, потом переулками, и всё время оглядывалась. Никто за ней не шёл. Или шёл так, что она не могла заметить. Она не знала, что хуже.

В комнате пахло крахмалом и горячим паром — этот запах поднимался снизу, из прачечной, и въедался во всё: в одежду, в волосы, в холсты. Рут заперла дверь на ключ, потом на цепочку, потом придвинула к двери стул — глупо, по-детски, она сама это понимала.

Она открыла ящик, достала альбом и положила на кровать.

Долго смотрела на него, не прикасаясь. Зелёный холст. Потёртые углы. Пятнышко краски на корешке — кадмий красный, тот самый цвет, который Мэри почти никогда не брала в руки.

«Если я задержусь — не отдавай его никому».

Мэри знала. Может быть, не знала точно, но догадывалась. Иначе зачем бы она это сказала? Зачем оставила альбом, который всегда носила с собой, в сумке, как другие женщины носят пудреницу?

Рут протянула руку, коснулась обложки — и отдёрнула пальцы.

Не сегодня. Сегодня она не сможет. Сегодня она откроет его и увидит почерк Мэри, её быстрые линии, её лица, и тогда станет по-настоящему правдой то, что пока ещё можно было держать на расстоянии, как держат горячую сковороду — через полотенце.