С Ангелиной пришлось провозиться чуть не до самого утра. Домой Вадим вернулся измотанным, даже решил отложить уборку на завтра. Бабка бы такое точно не одобрила, но по счастью, карга гнила в могиле, где ей самое место. Кривясь от боли, он скинул рубашку и осмотрел себя. Тело выглядело как грибная поляна, вытоптанная мальчишкой-хулиганом. Вадим обработал раны, забросил в корзину для белья перепачканную одежду и заблёванную простынь. За окном светлело, когда он наконец отправился спать.

Он с охотой провёл бы в постели весь следующий день, но в час прозвонил будильник. Вадим сам его завёл. Пусть и выходные, он не хотел сбивать режим перед рабочими буднями. Время до вечера потратил на зачистку кухни и спальни. Вымыл посуду, перестирал бельё. Сгрёб в мешок выгоревшие свечи и пустую бутылку из-под вина, отнёс всё это на помойку. Поужинал остатками вчерашней пасты, мысленно похвалив себя ― отлично же вышло. К ночи собрал инструменты и отправился на ревизию.

В коридоре на вешалке заметил плащ Ангелины и прихватил с собой. Синтетический, к сожалению, на компост не пойдёт. Придётся выбросить.

Ячейка в кооперативном погребе обходилась недёшево, но место было идеальным: темно, влажно, прохладно. Узкие бетонные коридоры с рядами ржавых дверей бесконечно петляли, разбегаясь во все стороны ― в этом лабиринте Минотавра недолго заблудиться с непривычки. В дальних частях даже свет не горел, проводка сгнила от сырости и чинить её не торопились.

Вадим отыскал нужную ячейку, долго возился с разъеденным коррозией замком. С трудом повернул дверь на проржавевших петлях, немного пригнулся и, на ходу щёлкнув выключателем, шагнул в небольшое квадратное помещение. Лампочка под потолком цыкнула и тускло затеплилась, едва освещая грубо намазанные цементом стены. Все в каплях испарины, влажных дорожках там, где эти капли набухли, и не выдержав собственной тяжести, сорвались вниз. Застоявшийся прохладный воздух пробрался в нос, оставил там запах сырой земли и вышел изо рта едва заметным облачком пара.

Обычно держатели таких ячеек занимают их полками с домашней консервацией или многочисленными ящиками с дачным урожаем. У Вадима был только один ящик. Он стоял у дальней стенки: прямоугольный, выкрашенный в чёрный; большой, точно гроб и тоже с крышкой.

Вадим бросил в угол инструменты и плащ, достал из кармана перчатки.

– Как дела, любимая? ― ласково пропел он, откидывая крышку ящика.

Нагое тело Ангелины сияло бледностью на тёмном компосте, подобно огромному идеальному грибу. Вадим залюбовался плавными линиями плеч и живота, округлостью грудей с сосками-бусинками. Сладко вздохнул, скользнув взглядом в прикрытую рыжеватым пушком ложбинку между ног. Без сомнений, само совершенство. Безукоризненную белизну кожи нарушали разве что след от верёвки на шее и разрез, беззубой ухмылкой кривившийся под левой грудью. Вадим осторожно коснулся тела, провёл по нему, ощущая под пальцами мелкие мурашки ― ей холодно, то и дело вздрагивает. К сожалению, с этим ничего не поделать, в погребе необходимо поддерживать нужные температуру и влажность. Иначе задумка не удастся.

Ангелина приветствовала его хриплым бульканьем ― значит, уже пришла в себя. Вадим склонился над ящиком, оглядел вчерашнюю работу. По красным отметинам на запястьях понял, что девушка пыталась освободиться. Из этой затеи ничего не выйдет, он надёжно закрепил путы. Главное, чтобы Ангелина не навредила себе, переживал Вадим. Поразмышляв, он сообразил, что нужно подложить что-то мягкое под верёвки.

Зато кровь из надреза больше не шла. Над ровными краями раны поднимались рыжие шляпки-зонтики, грибные тела уходили в полупрозрачную размягчённую кожу, расползаясь там сетью тончайших нитей. Грибница прижилась хорошо.

– Это лисички, ― объяснил Вадим. ― Мне показалось, что они лучше всего подходят для тебя. Ты же помнишь прозвище, которое я тебе дал? Да-да, я имел ввиду вовсе не животное, как, возможно, ты подумала.

Девушка ответила надрывным мычанием. Вадим перевёл взгляд на её лицо.

– Ох, сейчас-сейчас, милая, мы всё поправим, ― он достал платок и бережными движениями стёр остатки помады с припухших губ.

Ангелина морщилась от боли, когда он задевал неровные швы. Жалобно всхлипывала, точно брошенный котёнок.

– Потерпи, любимая, это пройдёт, ― приговаривал он. ― Нужно только потерпеть. Скоро мы будем вместе, навсегда.

Вадим попытался собрать платком тушь с намокших щёк, но чёрные дорожки непослушно очерчивались снова и снова под потоком слёз. Зато румяна больше не скрывали её очаровательных веснушек. Он проверил систему подкормки, заменил мигавшую лампочку, и, довольный результатом своих усилий, вернулся домой. По дороге закинул в мусорку плащ и платье Ангелины. Трусики припрятал в карман ― так он будет ощущать её близость, даже не будучи рядом.

Навещать грибницу каждый день было не обязательно, но Вадиму нравилось проводить время с любимой. Разговаривать с ней, хоть она не могла произнести ни слова в ответ. Он рассказывал про детство, про жизнь с безумной бабкой. Делился сокровенным. Уговаривал успокоиться и не бояться его. И она перестала.

Спустя несколько дней страх в глазах Ангелины сменился злобой. Она не двигалась, не издавала ни звука, просто буравила его пылающим ненавистью взглядом. Вадима это огорчило больше прежнего. Он хотел, чтобы хоть раз всё вышло добровольно, чтобы девушка была благодарна за заботу и любовь, которые он дарит. Ведь он просто хотел сделать её лучше. Где же те чувства, о которых Ангелина говорила на свидании?

На восьмые сутки Вадим заметил, что сеть нитей под её кожей потемнела. Дурные пятна расползлись по шляпкам грибов.

– Ничего, мы попробуем снова, ― говорил он Ангелине, хотя, скорее, утешал сам себя. ― Может быть, волнушки лучше приживутся?

Через день он вернулся с инструментами и ведром воды. Удручённо оглядел скрюченные почерневшие грибы, выпирающие из разбухшего от гноя надреза. Точно полуистлевшие пальцы мертвеца. Вадим повздыхал, натянул перчатки и решительно взялся за скальпель.

Погибшие плодовые тела нехотя отделялись от плоти, распадаясь прямо в руке. Пришлось постараться, чтобы вырезать загубленный мицелий и вычистить зловонный гной из раны. Ангелина на его манипуляции не реагировала, как будто уже не чувствовала собственной кожи. Она даже не открывала глаза, но пульс ещё прощупывался.

– Если бы да кабы, да во рту росли грибы, ― нараспев бормотал Вадим за работой.

Эту поговорку он слышал от бабки, и она ему крайне нравилась.

Кровь из нового разреза сочилась густая, тёмная до черноты. Вадим собирал её в тряпку, а когда перестала идти, бережно раздвинул края плоти пальцами и поместил туда новый мицелий. Заполнил резервуары подпитки, проверил веревки ― как оказалось, они едва держатся.

– Чёртовы мыши, ― выругался Вадим, заметив на полу помёт.

Мысленно поставил себе в план сходить завтра за отравой, иначе грызуны испортят грибницу. К тому же придётся сменить верёвки.

Вадим вернулся в квартиру, взялся раскладывать инструменты по местам.

– Так, а где же?.. ― опомнился он.

Перерыв вещи, понял, что забыл скальпель в погребе. Весь день ни к чёрту, расстроился Вадим. Главное ― не забыть забрать, обязательно.

Следующей ночью он спустился в погреб с целой упаковкой отравы и парой мышеловок. Открыл дверь и, войдя, тут же запер её за собой. Ему показалось, что в угол, словно напуганные вспыхнувшей лампой, метнулись крошечные тени.

«Ну, ничего, вы у меня ещё попляшете», ― про себя пригрозил грызунам Вадим, но сперва решил перевязать верёвки.

– Как ты тут, любимая? ― проворковал он, заглядывая в ящик.

Девушка не шевельнулась. По-прежнему лежала там, как безвольная фарфоровая кукла. В тусклом свете Вадим заметил металлический блеск рядом с вяло поникшей правой кистью. Он склонился ближе, присматриваясь.

Её веки распахнулись, полный гнева взгляд цепко впился Вадиму в лицо. Ангелина так быстро метнулась из ящика, что он не успел даже дёрнуться. Резкая боль ужалила в шею справа. Вадим отшатнулся, выронил пакет, машинально зажимая рану.

– За что, милая? ― с обидой прошептал он. ― У нас же почти получилось.

Ангелина не слушала. Удары сыпались на Вадима один за другим, обжигая тело. Будто на него нападал рой огромных разъярённых ос. Он пытался отбиться, но очки свалились с носа, а без них разглядеть что-либо удавалось с трудом. Закрываясь руками, Вадим отступал, пока не упёрся спиной в проржавевшую дверь. Вслепую нашарил ручку, вот только единственный выход отсюда был надёжно заперт им же самим.

Он слабел с каждым толчком крови, а возлюбленная всё била и била наотмашь, рыча, как дикий зверь. Удивительно, что спустя больше недели в ней ещё осталось столько сил. Найти ключи Вадим так и не успел. В голове поплыло, он ополз на пол, скрючился и затих.

Задетая во время борьбы лампа всё ещё раскачивалась под потолком. Её сияние металось и пульсировало под веками почти так же болезненно, как дыры в теле. Свет то загорался, то меркнул, Вадима бросало то в жар, то в озноб. Постепенно боль отступила. Иногда он слышал голоса, будто звавшие по имени. Чужому имени, не его.

«С кем они разговаривают?» ― думал Вадим, но тут же отгонял лишние вопросы: это не важно, совсем не важно.

«Нужно найти скальпель, ― вспоминал он. ― Нельзя оставлять его в погребе, мало ли что…»

Мысли то и дело разбредались, как стадо непослушных овец. Он силился собрать их воедино, но выходило не очень.

«Обязательно забрать скальпель и сходить за вином. Ангелина придёт буквально через пару часов, а я совсем не готов. И не забыть выбросить дурацкий бабкин половик. Во сколько там похороны старой карги? Вроде бы в десять…»

В голове образовался настоящий винегрет из дат, событий и имён. Сложно было понять, какие воспоминания ― сегодняшние, а каким уже дни, недели и годы.

«В субботу попасть к мастеру на маникюр и завивку, а в воскресенье ― свидание с Вадимом. Кажется, в девятнадцать тридцать…»

Стоп.

«Ведь Вадим ― это я и есть. С кем же тогда у меня свидание?»

Терпкий запах лекарств и антисептика ударил в нос. Вадим открыл глаза, заморгал, чтобы картинка настроилась. Его окружали бледно-зелёные стены, тело накрывала белая простыня. Вадим понял, что лежит на узкой койке в помещении, похожем на больничную палату. На переносице не ощущалась привычная тяжесть очков, но каждая деталь интерьера просматривалась вполне отчётливо.

Он опасливо пошевелился, ожидая боли в многочисленных надрезах, но той не последовало. Оглядев предплечья, убедился, что ран действительно больше нет. Такое могло произойти только если очень долго оставаться в беспамятстве. Или, может быть, в коме?

Вадим хотел встать, схватился за край покрывала и только тут обратил внимание на ярко-алый лак на ногтях. Да и пальцы были совсем не его. Слишком тонкие, почти без волос.

– Так значит, у нас, ― неожиданно звонким голосом пробормотал он.

Неуверенно ступая босыми ногами по холодному полу, Вадим добрёл до туалетной комнаты. Как он и ожидал, там над раковиной обнаружилось большое зеркало. Из отражения глянуло бледное измученное лицо Ангелины. Некогда пышная укладка истрепалась в паклю, вокруг губ рядами темнели подживающие дырочки от ниток.

– Получилось, ― выдохнул он, закончив мысль.

Вадим распахнул больничный халат. Из-под девичьей груди вниз к животу тянулся ряд волнушек. Их нежные шляпки розовели в тон соскам.

– У нас получилось, любимая, ― повторил Вадим. ― Теперь мы будем вместе. Навсегда.