Обычно в Обители это был подготовленный жест: выстроенная формула, выверенная нота. Сейчас – просто инстинкт.

– Прочь! – выкрикнула она коротко.

Слово вырвалось с воздухом, а вместе с ним – и то, что копилось внутри последние дни: страх за мать, ярость на Темницу, жгучее раздражение от бессилия. Всё это смешалось и рвануло наружу.

Свет ударил. Не красивая чистая линия, а вспышка, рваный сгусток.

Он попал варгу в грудь.

Кожа и мясо там взорвались белым пламенем. Запахнуло палёным – не волосами, не деревом, а именно сырой плотью. Звук был такой, будто воду вылили на раскалённый железный лист.

Варг взвыл.

Вой был неожиданно высокий, почти человеческий. Он отшатнулся, дернулся, попытался оторвать от себя пламя, лапами разгребая то место, куда пришёлся удар. Когти цепляли собственную плоть, рвали её, кидали в стороны. С кусками мяса отлетали и какие‑то чёрные, твёрдые образования – то ли кости, то ли нечто новое.

На миг показалось, что он рухнет.

Но Лес вокруг не остался в стороне.

По земле, как по ткани, прошла дрожь. В воздухе запахло иначе – свежим, мокрым мхом, холодным ветром из‑под земли. Тьма под корнями будто потянулась вверх. Свет, который она выплеснула, не исчез просто так. Он начал проваливаться – вниз, к корням. И через эти корни что‑то шло обратно – в того, кому она его всадила.

Пламя на груди варга стало тускнеть. Белое – сереть. Жёлтый дым сменился серым.

Под обгоревшей кожей шло движение. Как если бы кто‑то изнутри лепил новую грудь. На обожжённой поверхности начали нарастать новые наросты – не кожа, а сырая, блестящая масса.

– Нет… – прохрипела она.

Но уже поздно.

Варг вскочил снова. Грудь у него теперь была ещё уродливее, из неё торчали какие‑то лишние костяные отростки. Глаза – если это были глаза – похолодели.

Он ринулся.

***

Она не успела придумать второй приём.

Всё, что оставалось – уходить в сторону, как учили, когда деревянная дубинка летит в голову.

Она бросилась вправо.

Корень под ногой. Плащ зацепился. Тело не успело. Она споткнулась, полетела вниз. Земля ударила в бок, выбив из лёгких весь воздух. В рот попала грязь.

Варг пронёсся мимо на полшага – не так она ушла. Лапой он всё же задел её ногу. Что‑то острое, тяжёлое, с силой врезалось в бедро чуть выше колена.

Боль пришла сразу.

Не жгучая, как от Света, а тупая, раздирающая. Будто кто‑то пробил ногу и застрял внутри.

Она заорала. Не красиво, не сдержанно – просто крик боли.

Тело варга пролетело дальше, врезалось в дерево. Ствол застонал – скрипуче, как живой. Сверху посыпалась труха.

Мирия попыталась подняться. Нога не слушалась.

Под пальцами ощущалась липкая, тёплая влага. Она глянула – и сразу отвернулась. В бедре торчал кусок чёрного когтя, длинный, как палец. Вокруг – кровь, много. Тёмная, густая, растекается по грязи.

Голова закружилась.

Варг уже выбирался из‑под дерева. На его боку теперь болтался кусок коры, вросший в мясо; там, где он врезался, кора и плоть слиплись. Ему было больно, но это только злило.

Он снова шёл к ней. Медленнее, но шёл.

Она поползла назад, опираясь руками. Каждое движение ноги отзывалось вспышкой боли. Земля под ладонями была холодная, мокрая; под пальцами – сырой мох, скользкая гниль. Сумка осталась где‑то в стороне.

– Уходи… – выдохнула она. Ей уже казалось, что слова не выйдут.

Варг подошёл почти вплотную. Вонь от него накрыла с головой. Из распахнутой пасти свисал обгоревший, чёрный, как древесный уголь, язык; под ним ещё шевелился второй, розоватый.

Он наклонил голову, глядя на неё своими тёмными провалами. Капля чёрной жижи упала ей на плащ, прожгла маленькое пятно.

Он уже не спешил. Добыча лежала, почти не шевелилась. Можно было есть медленно.

Он потянулся вперёд.

Мирия зажмурилась, прикрыла голову руками.

***

Сначала был звук.

Металл по кости. Звонкий, резкий, как удар молний о скалу.

Потом – запах. Не только гнили, но и свежей крови, горячей, с металлическим привкусом.

Потом – тень.

Над ней мелькнуло что‑то тёмное, длинное. Варг захлёбываясь рыкнул. Его тело дёрнулось.

Мирия разжала глаза.

Над ней, между ней и чудовищем, стоял человек.

Высокий, плечистый. Плащ – тёмный, до колен, по краю – грязные подолы. Под ним – кожаный кафтан, тёмный, с нашитыми на плечах и груди пластинами, потертыми на сгибах. Ноги – в высоких сапогах, по швам – светлые, истёртые от долгих дорог полосы.

В правой руке – меч.

Клинок был не блестящий, не серебристый, не как обычный стальной, а тёмный. Чёрный, с еле заметным матовым отблеском, словно его ковали из ночи и холодного железа. Лезвие было узкое, с лёгкой кривизной, как у охотничьего ножа, только длиннее.

Сейчас этот клинок вошёл в шею варга.

Чудовище рванулось. Из раны хлынула густая, почти чёрная жидкость. Она не разбрызгивалась, а стекала тяжёлыми струями. Там, где падала, земля шипела.

– Лежать, – коротко сказал человек зверю, как псу.

Голос – низкий, спокойный, без крика.

Он провернул клинок. Что‑то хрустнуло внутри варга – не кость, а что‑то более мягкое, но важное. Тело дёрнулось ещё раз, лапы судорожно скребанули по земле, когти вырвали мох и грязь. Потом всё это тяжело рухнуло на бок.

Чёрный меч выдернули из шеи одним точным движением. Ни капли жижи не задержалось на металле – всё соскользнуло, как с гладкого камня.

Человек на миг замер, прислушиваясь к Лесу. Тот молчал. Только где‑то вдалеке прокатился слабый, недовольный скрип.

Он обернулся к ней.

***

Лицо у него было… слишком правильным для таких мест.

Высокие скулы, узкий прямой нос, чёткая линия челюсти. Губы – тонкие, но не злые. Глаза – серые, светлые, но глубоко посаженные. Брови темнее волос, отчего взгляд казался ещё выразительнее. На скуле – тонкий шрам, едва заметный, как случайная царапина от ветки.

Волосы – тёмные, скорее чёрные, чем каштановые, немного вьющиеся на концах. Собраны в свободный хвост кожаным шнурком. Пара прядей выбилась и прилипла к лбу.

Он был красив. Не как витражные герои – гладкие и безупречные, – а как человек, на которого трудно не смотреть.

Он смотрел на неё сверху вниз. Взгляд – спокойный, внимательный. Без жалости, без насмешки.

– Жива? – спросил он.

– Похоже, – просипела она.

Слова дались с трудом – горло пересохло.

Он присел на корточки рядом. Плащ слегка распахнулся; под ним виднелись ремни с ножами, небольшими мешочками, какой‑то тёмной бутылочкой. Всё по делу.

Его взгляд скользнул к её ноге.

Она тоже посмотрела – и снова пожалела.

Коготь вошёл сбоку, чуть выше колена. Торчал наполовину. Вокруг – тёмно‑красное, расползающееся пятно. Ткань разорвана. На коже – грязь, кровь, кусочки чёрного.

– Неплохо задел, – спокойно констатировал он. – Ходить ты сегодня уже не будешь.

– Мне кажется, я уже нагулялась, – выдохнула она, пытаясь усмехнуться.

Он фыркнул.

– Шутишь, – сказал он. – Это хорошо.

Он вынул из-за пояса нож – широкий, короткий, с чистым лезвием. Аккуратно разрезал, вокруг когтя, ткань плаща и туники, освободив доступ к ране. Пальцы его работали ловко, уверенно, как у человека, привыкшего к тяжелым ранениям.

Запах свежей крови ударил сильнее.

– Придётся вытащить, – спокойно сообщил он. – Иначе загноится. У Скверны свои подарки.

– Сейчас? – спросила она.

Он посмотрел на неё, как на ребёнка, который спросил что‑то вроде: «а зимой снег будет?».

– А потом когда? – отозвался. – Пока Лес даёт нам пару ударов сердца тишины, лучше не тянуть.

Он достал из-за пазухи маленькую флягу, плеснул немного на лезвие ножа, потом – прямо на рану. Обожгло так, что она едва не вырвала ему руку.

– Ай!.. – захрипела она, вцепившись пальцами в землю.

– Потерпи, – коротко сказал он. – Это спирт. Жжёт, но жить помогает.

Он обхватил коготь пальцами у основания.

– На счёт три, – предупредил. – Раз. – И выдернул на «раз».

Боль была такой, будто ногу выдернули целиком. В глазах потемнело, где‑то далеко послышался собственный крик.

Когда зрение вернулось, в его руках был чёрный, изогнутый, блестящий от её крови кусок когтя. Он бросил его в сторону. Там, где тот упал, земля чуть зашипела.

– Красота, – пробормотал он. – Принесешь такой домой – будешь рассказывать детям, как выжила.

– Не уверена, что доживу до детей, – выдавила она.

Он уже рвал полосы ткани от своего плаща – сбоку, где было меньше грязи. Быстрыми, уверенными движениями.

– Доживёшь, если не будешь спорить, – заметил он. – И если перестанешь пытаться Силой кормить то, что ей питается.

Он прижал к ране чистую тряпицу.

Она зашипела. Всё тело напряглось, глаза сами закатились.

– Дыши, – коротко бросил он. – Вдох. Выдох. Не отсиживайся в обмороке, потом хуже.

Она попыталась подчиниться. Вдох – обжёг. Выдох – чуть отпустил.

– Как тебя зовут? – спросил он, не поднимая головы от ноги.

– Мирия, – выдохнула она.

– Я – Бал, – сказал он. – Запомни. Если потом кто спросит, как ты выжила, скажешь: «Случайный прохожий помог… и чудо».

– Случайный прохожий… в Черном лесу… – прошептала она.

Голова кружилась сильнее.

– Обсудим, – отозвался он. – Когда ты сможешь больше трёх слов связать.

Он туго перевязал бедро. Боль стала тупее, но от неё никуда не деться. Нога пульсировала.

Мирия попыталась подняться на локтях. Мир вокруг дёрнулся, поплыл.

– Тише, – его рука мягко, но настойчиво уложила её обратно. – Сейчас ты одна нога да полголовы. Ни идти, ни спорить не выйдет.

– Нельзя… здесь… – язык заплетался. – Лес…

– Знаю, – кивнул он. – Потому что, в отличие от тебя, я не читал о нём в книгах. Я тут ходил.

Он поднялся, сунул два пальца в рот и коротко свистнул. Резко, протяжно.

Где‑то вдалеке треснул сучок. Потом ещё. Что‑то крупное ломилось сквозь ветки. У Мирии сердце ухнуло – ещё один?

Но из‑за деревьев вышел конь.

Высокий гнедой, с тёмной гривой. Плечи у него были мощные, ноги – жилистые. На боках – следы потёков, засохшей грязи. Сбруя – простая, но добротная. На храпе – пятно седой шерсти.

– Новая подруга, – сказал Бал коню. – Не кусайся.

Конь фыркнул, скосив на Мирию тёмный глаз.

– Ты… заберёшь меня к людям? – спросила она еле слышно.

– Не бросать же тебя здесь, – отозвался он. – Не люблю кормить Лес теми, кого только что спас.

Он легко подхватил её под плечи. Для него это было делом привычным; для неё – новым ощущением. В Обители её никто так не носил с детства.

Мирия ещё попыталась возразить:

– Я сама…

Но слова уплывали.

Она почувствовала, как её поднимают, укладывают поперёк седла, как под боком что‑то твёрдое упирается – лук? Меч? Седло?

Последнее, что она увидела, был профиль Бала на фоне тёмных ветвей: чёткий, уверенный. И чёрный клинок в его руке, который он держал так, будто тот был частью него самого.

Потом мир погас.

И Чёрный Лес стал только запахом гнили и тяжёлым, бесформенным страхом где‑то на дне сознания.