Так состоялось их знакомство. Снежок проводил Магду домой. Сердце мальчика часто-часто билось, когда он смотрел на нее, и он не мог найти этому объяснений. А девочка улыбалась и прятала глаза, держась за его руку. В ту ночь не было даже луны, но в начинающемся разгаре бури расцвела самая что ни на есть романтическая любовь. Звезды зажглись в их зрачках, и молнии остановились на небе. Ни он, ни она не понимали тогда происходящего, но чувствовали: то, что творится с ними, – прекрасно. Потом они долго не могли уснуть, думали друг о дружке, разговаривали, словно находились рядом и их не разделяли Пустоши: она – лежа на кровати в своей комнате, он – растянувшись на циновке в доме на холме, шлепая себя по лицу, чтобы отогнать жужжащих москитов. И говорили обо всем на свете – о родителях, о пережитых приключениях, о радостях и невзгодах – пока их не сморил сон.

А далее последовали другие события: неожиданная смерть деда, попытка властей упрятать девочку в сиротский приют, ее бегство, поиски Джо и радостная встреча с ним, а затем и ее полноправное членство в шайке Дикого Джека…

Магда смотрела на спящего Джо и лелеяла одну-единственную мысль, что они не разлучатся, они останутся вместе навсегда. И еще она хотела, чтоб скорее появился на свет тот, кто будет махать ручонками и называть ее мамой.

Девушка вздрогнула, услышав чьи-то тяжелые шаги, доносившиеся из коридора, вскочила, взяла лампу и подошла к двери.

* * *

Проныра враскачку, особой своей походкой, шел по коридору, когда приоткрылась дверь и показалась Магда. Его солдатские ботинки гремели так, будто маршировал целый полк. Он остановился, вперился взглядом в ее крепкие, налитые груди, еще не измятые мужской лаской и губами будущего ребенка, готовые вот-вот выпрыгнуть из-под кофты. Спелые шоколадные полушария. Они манили. Глаза у парня засияли, точно у гуляки-кота. Хотел, как обычно, громко пошутить, но девушка приложила палец к губам, требуя тишины.

– Проныра, а ты можешь ногами так громко не топать? – прошипела она. – Джо разбудишь. Случилось что? Куда так спешишь?

Парень замер, не сводя глаз с груди Магды, с лицом осчастливленного стеклянными бусами туземца. И тут же получил щелчок по носу.

– Куда вылупился, дурья башка?! Посмотрел – и будет.

Да, эта цыкнет, так и своих не узнаешь, очнулся Проныра и почувствовал, что его щеки вспыхнули, как от горячего ветра. «Та еще штучка».

– Буря будет. – Голос парня прозвучал невнятно, как если бы он говорил с полным ртом. – Надо Дикого Джека предупредить. Наши еще не вернулись.

– Тише! Кто?

– Шустрик, Косой, Прыщавый и Дорин, – перешел он на шепот, любуясь ее ртом и размышляя, откуда берется красота и почему от нее так запросто слетаешь с катушек.

– Ты что – выпил? – поморщилась Роза, почувствовав от Проныры запах алкоголя.

– Слушай, не лезь мне в печенку, – скривился тот. – Выпил совсем чуть-чуть.

– А Дорин чего с ними увязалась?

Он пожал плечами:

– А я почем знаю. Буди Снежка.

– Зачем?

– У него с Румбом более дружеские отношения.

– Обойдешься.

Магда увидела в руке Проныры бутерброд и сглотнула слюну. В последнее время она постоянно испытывала голод.

– Для него?

– Угу. Пес любит лакомства.

– Вот и топай. Сам.

Из этих слов Проныра понял, что разговор окончен.

Магда шмыгнула обратно в комнату и прикрыла дверь.

Она вернулась к Снежку – во сне невинному и чистому, как ребенок, которого она носила под сердцем. На самом же деле, Джо был одновременно и герой, и отпетый бандит, из породы тех людей, которые думают, что способны сокрушить мир и плюнуть ему в лицо. Но жизнь таких, как он, учила, брала в оборот. И Магда переживала, чтоб их будущий малыш не стал таким же сорвиголовой, не продублировал ошибки отца. «Почему люди, в которых в душе заложено добро, противоречат себе и совершают зло? Какой во всем этом смысл?» – вопрошала она. И ее материнское существо – силою воображаемой судьбы, полное врожденной драматической тайны – испытывало трепет в груди и бесконечные эмоции: сложносочиненные падения и взлеты, разноплановые страх и счастье…

* * *

Вглядываясь в темноту коридора, Проныра приблизился к лестнице западного крыла и начал спускаться на первый этаж. Он решил наведаться к Башке, прежде чем будить Дикого Джека. Уж на кого-кого, а на Башку, своего любимчика, главарь никогда не сердился, уважал, хоть тот и был – по мнению Проныры – бесхребетным книжным червем.

На лестнице воняло плесенью, гнилью и сыростью, и еще стоял едкий запах какой-то живности (крыс, сколопендр, ящериц или чего-то еще), гнездившейся в стенах. И было слышно, как при приближении человека, по другую сторону штукатурки разбегались от него какие-то твари.

Да и сам дом постоянно издавал звуки. Он оседал, как это делал лет пятьдесят, а может, и сто – никто точно не помнил. Устраивался поудобнее в земле со своими костьми из кирпича, дерева и металла.

Здание бывшей гостиницы «Уинстон Черчилль» стало штаб-квартирой для беспризорников не случайно. Оно располагалось на самом высоком холме и, в отличие от многих соседних зданий, погруженных наполовину в воздушно-водяную взвесь, было относительно сухим. А переплетения бесчисленных коридоров и лестниц давали хорошую возможность уйти от полицейской облавы. Всех секретов этого дома никто из новых постояльцев до сих пор так и не выведал. Месторасположение комнат из-за заколоченных и заставленных всяким хламом дверей было трудно выяснить, да и подвалы кишели воинствующими крысами и были загромождены – поломанной мебелью, кипами старых газет и журналов, коврами, чем угодно – настоящая свалка, называй любые вещи, не промахнешься.

Заброшенный отель угрюмо нависал над туманом Пустошей и скопищем полуразрушенных строений – как каменный страж иной, почти забытой цивилизации. Будущее принадлежало Верхнему сектору Читтерлингса, здесь же бесславно доживало свой век прошлое. Да и время в этом месте, казалось, текло по иному расписанию, будто впало в меланхолию.

Проныра прошел в вестибюль, миновал стойку администратора, повернул за угол и, оказавшись в длинном коридоре с вереницей дверей по бокам, направился по нему, пока не вышел к развилке двух точно таких же коридоров. Свернул направо, поднялся по лестнице и вскоре уперся в тупик. Остановился у филенчатой дверки – за ней обитал Башка, в маленькой, похожей на коробку комнатушке.

* * *

– Башка, просыпайся!

Клим по прозвищу «Башка» приоткрыл один глаз и увидел перед собой ухмыляющуюся физиономию Проныры.

– Чего тебе? – пробурчал Клим. В его голосе едва угадывался русский акцент. Он попытался поднять голову, но обнаружил, что щека прилипла к странице книги.

– Дело есть. Просыпайся!

– Зачем?

– Считай, что это приказ!

– Да пошел ты…

– Попридержи язык, Башка, а то схлопочешь, – пригрозил Проныра.

Клим осторожно отклеил страницу от лица, протер глаза и окинул взглядом комнату, будто что-то искал в сумраке. Нахмурился. Заметил, что забыл погасить свечу. Огонек на фитиле огарка едва тлел. Он долго просидел над «Руководством по воздушной навигации». Дикий Джек будет ругаться – свечи нынче сильно подорожали, а керосиновой лампой в маленькой комнате, под завязку набитой книгами, было пользоваться крайне опасно.

Проныра потянул носом воздух и сочно чихнул.

– Блин, ну и пыль тут у тебя… – недовольно пробурчал он. – Дышать нельзя.

– А ты чихай, чихай на здоровье, – сказал Клим. И, улыбнувшись, добавил: – У меня тут демократия.

– Остряк. Могу и воздух испортить, раз такой добрый.

– Не нужно доходить до тоталитаризма.

– Чего?..

– Ничего.

Проныра взял со стола чертеж, развернул и внимательно рассмотрел. Несколько эскизов – общий вид и проекции какой-то конструкции, которые ему мало о чем говорили. Сощурил и без того узкие глаза, словно пытался распробовать какое-то незнакомое блюдо. Несколько секунд он пребывал в раздумье.

Клим с интересом наблюдал за ним.

– Что это? – спросил Проныра.

– Моя новая идея, – ответил Клим, водрузив на нос очки и принявшись перераспределять лежащие на столе книги: «Такелажные работы», «Аэронавтика», «Морская навигация», «Справочник по технологии изготовления полимеров» и другие. – Точнее, это еще Циолковский придумал. Идея его. Но я решил ее немного доработать.

Проныра непонимающе моргнул.

– Какой-то странный дирижабль… Зачем тебе это? И кому это нужно?

– Нам. Когда-нибудь я построю такой. Это не совсем обычный дирижабль, гораздо лучше. И мы все на нем будем путешествовать, не боясь никого. Но пока я не могу найти подходящий материал, из чего можно будет создать такой аппарат. Да и с двигателями проблема. Много вопросов, много сложных задач…

Юный вундеркинд вздохнул.

– Мечтатель… Словно на Луне живешь. И откуда в тебе это, Башка?

– Нередко люди бывают и умнее меня. Да и-и… разве плохо – мечтать?

– Не знаю. – Проныра пожал плечами. – Когда я начинаю много думать, то у меня болит голова.

– Ты не привык к этому.

– Чего? – тут же обиделся Проныра. – Ты, Башка, выражения выбирай. Я человек простой, без загибов, но…

– Не обижайся. Ведь ты сам часто любуешься звездным куполом и болтаешь о мистике. Ты о чем-нибудь мечтаешь?

– Ага, небо… оно красивое. – Круглое, как блин, лицо Проныры расплылось в улыбке. – Мечтаю нагрести под бока целый ворох денег, стать богатым-пребогатым и ничего не делать. А последние часы жизни хотел бы провести в таверне, попивая текилу и целуя самых красивых девушек. И все это под звуки гитары и их смех. Как тебе такая мечта?

– Богатство и страх потерять из-за него жизнь – два испытанных друга, они всегда рядом. Приоткроешь эту правду, узнаешь ее – обретешь свободу.

– Мудрено ты говоришь.

– Так говорил мой отец. Я помню многие его фразы.

– Лучше быть бедным? – смутился Проныра и почесал нос. – Чего-то я тебя не пойму, если честно. Я хочу жить комфортно. Со мною жизнь и так редко бывает застенчивой милашкой, зачастую – дрянной девчонкой, которая норовить сесть мне на лицо.

– Счастье не в количестве денег, Проныра, а то, как они тебе достаются. И на что ты их тратишь. Да и комфорт – это одна из форм паралича. От него тупеешь.

– А вот сейчас ты говоришь, точно городской падре, – хохотнул тот. – Не для меня их небесный стриптиз. У этих святош нет чувства юмора перед жизнью. Скажи, вот священник может накормить чайку, сунув ей в пасть хлеб с зажженной петардой?

– Нет, – ответил Клим и недобро покосился на Проныру. – Зачем ему это делать? Убивать – грех. Подлость – тоже грех. Религия, верно, зачастую нужна лишь при удобном случае, но верить-то во что-то надо. Да и с падре я никогда не общался. Я православный.

– Слава Богу, что православный. Я слышал, что среди этих падре очень много гомиков и еще они частенько пристают к детям…

– В газетах много всякой мерзости пишут, а люди – верят, – отверг Клим и хмыкнул.

– Говоришь, «убивать – грех»? – продолжал Проныра. – Однако и ты не брезгуешь мясом амфибий, а мы их убиваем разными способами. Вкусно, не правда ли? Хочешь, расскажу – как? А они ведь думают не меньше нашего – мозгами, а не ослиными жопами. Аминь, Башка.

Клим не ответил. Словно в рот воды набрал.

– Слушай, Башка, а это, правда, что ты из богатой семьи? Что тебя учили дома едва ли не профессора? Не врут пацаны?

– А что об этом вспоминать? – немного смутился Клим. – Почему «едва ли»? Учили профессора, да. Был и академик. Учился, но вот не доучился. Деньги моих родителей присвоил его бывший компаньон, который, как я думаю, и виноват в их смерти. Что я могу поделать? Взять и объявиться? Даже если я буду каждый день целовать в задницу того мерзавца, то он ни за что не отдаст принадлежащие мне миллиарды. Отправлюсь вслед за отцом и мамой. Официально я мертв больше пяти лет. Если он узнает, что я жив, то тогда умру уже по-настоящему. Без вариантов.

Проныра услышал слово «миллиарды» и тихонько присвистнул, не поверив до конца сказанному и придя в некое арифметическое отчаяние. Сумма гигантская, астрономия, совершенно недостижимая для беспризорника. Он всегда думал, что крутой папаша понадобился Башке как фактор для поднятия авторитета. И не мог до сих пор представить, откуда у этого четырехглазого чудика могли взяться такие деньжищи, а в голове находится столько места, куда помещается куча мудреных слов и знаний.

– А чем занимался твой отец? – спросил он. – На чем можно такие бабки сколотить?

– Алмазы, – коротко бросил Клим.

Проныра снова присвистнул и почесал нос.

– Не переживай, Башка, мы выбьем все дерьмо из того умника, когда подрастем. – Деньги всегда воодушевляли Проныру, бойцовский блеск в его глазах говорил: «Только дайте мне этого засранца!»

– Из кого?

– Того, что деньги твои прикарманил. Поверь мне, так и будет. Я ему с радостью дам по хлебалу.

– Хорошо бы, я двумя руками «за», – мечтательно произнес Клим. – Хотя это больше похоже на уличную лотерею. Ты не знаешь того жадного подонка. Я узнавал о нем по газетам, попадающим в Читтерлингс из Европы, и передачам Эй-Би-Си^[22]. Мне кажется, что своих врагов он готов на кусочки разрезать, упаковывать в пластик, как рождественские подарки, и отправлять по почте, избавляясь даже от хлопот с похоронами. Честно говоря, я боюсь. Шут с ними, с деньгами.

– Не бойся! Попробовать стоит, кореш. Не ради самих денег, а ради твоей мечты.

– Дирижабля?

– Угу.

– Знаешь, Проныра, количество горя и счастья вкладывается в нас при рождении, и деньги на это мало влияют. Хотя, если у меня их будет достаточно, то я построю не простой дирижабль, а огромный цельнометаллический цеппелин, каких еще никто не видел.

– Правильно, кореш, – согласился тот. – Продолжай в том же духе. Но, как по мне, так лучше и быстрее истребителя ничего нет. Сделаешь ты свой дирижабль. А за одно и за стариков отомстишь. Такое спускать нельзя.

Клим вздохнул. В его мозгу часто проносились картины – скороспелые воспоминания, тут же испарявшиеся. Какие-то обрывки мыслей все кружились, кружились, покоя не давали, и толку никакого. Он слишком устал, чтобы выстроить логику, тонувшую в пелене детской памяти, словно радиосвязь в разряде статического электричества.

Фамильное достояние… Климу живо вспомнились широко открытые от изумления глаза поверенных в финансовые дела семьи. Годовые поступления были так велики, что отец как-то обронил, что мог бы легко оплатить частную космическую экспедицию на Марс или куда подальше.

Клим не собирался ворошить старые истории с неразрешенными конфликтами и страхами, пытаться что-то понять. Старая нудная песня. Это было равносильно изучению линий на ладони, когда в этом ни черта не смыслишь. Но у него просто начинала уходить земля из-под ног, когда вспоминал то, что произошло тогда, пять лет назад. В сознание парня вновь протискивался призрак минувшего, похожий на бледный, плохо сделанный снимок…

…В тот день чета Захаровых поздно возвращалась домой из гостей. Клим удобно расположился на заднем сиденье лимузина – возле матери, прижавшись лбом к боковому стеклу. Отец дремал напротив. Двигатель авто урчал равномерно и тихо, как патологический зануда, и Клима тоже клонило в сон. Он не обращал внимания ни на дорогу, ни на окрестности, ни на водителя с телохранителем, чьи крепкие затылки виднелись за тонированным стеклом перегородки. Только выехав на трассу, ведущую к их загородному особняку, мальчик заметил, что облака, закрывавшие небо с утра, почти исчезли, а краски заходящего солнца, лежащие на склонах холмов, таяли столь быстро, что голые деревья в свете фар становились черными, а снег – пресно-белым. Пустынный однополосный асфальт уходил вперед, в темноту. Почти у самого горизонта появилась необыкновенно большая луна – красная, как созревший помидор, купающийся в лучах собственного сока.

Когда машина приблизилась к нужному повороту и сбавила скорость, внимание Клима привлек ворон на дорожном указателе; вокруг кружился снежный вихрь, растворяясь в темноте. К его удивлению, ворон не улетел при приближении автомобиля и не подал никаких признаков беспокойства, хотя эти птицы обычно очень осторожны. Он сидел неподвижно, словно выжидал чего-то, а его глаз – в этом мальчик был уверен – пристально наблюдал за приближающимся лимузином. А когда роскошный «майбах» поравнялся с ним, ворон издал хриплый крик, взмахнул крыльями, но остался на месте. Это было похоже на сон, на кадр из дурацкого фильма, который должен был обязательно закончиться чем-то паршивым. Одинокий ворон на дороге – эмблема надвигающегося ужаса, берущего в тиски подсознание.

В тот момент мальчика посетил глупый вопрос: «А спят ли вороны вообще?» – и он устало вздохнул, прикрыв глаза. Когда-то, лет в шесть, он верил в то, что вороны охотятся только на маленьких птичек и едят их – об этом ему рассказал Антон, сын садовника, встретившийся как-то у пруда, где отец Клима – большой любитель порыбачить в одиночестве – разводил зеркальных карпов. И когда Клим представлял страшную картину – кишки маленькой птички, свисающие из клюва ворона, на котором почему-то был всегда надет окровавленный фартук – ему становилось не по себе. Именно такое чувство испытал Клим, увидев ворона на указателе. Кого ждала ужасная черная птица? С кого она собралась вытянуть начинку?

Водитель повернул на нужную дорогу, и вскоре машина медленно поползла по длинному узкому мосту. Асфальт обледенел. До дома оставалось каких-нибудь десять-двенадцать минут, когда сзади резанул дальний свет и вслед за лимузином рванул грузовик, до того стоявший на обочине. Тишину разорвал рев мощного двигателя. И воздух вокруг, до того момента бывший просто пустотой, наполнился какой-то особой энергией.

Водитель лимузина нажал на клаксон и ударил по газу; двигатель заревел, колеса вырвали облако снежной пыли и ледяного крошева, забуксовали. Клим обернулся и увидел мелькнувшую тень ворона.

«Должно быть, птица зависла где-то над нами и наблюдает, – решил мальчик, задрав голову. – Застыла на распростертых крыльях и ждет…»

Клим вновь посмотрел назад, и свет ослепил ему глаза, но сквозь него все же можно было разглядеть очертания чего-то исполинского. Оно нагоняло «майбах», точно огромная взбесившаяся торпеда. Расстояние между машинами быстро сокращалось. Свет фар грузовика заливал салон лимузина, как рентгеновские лучи.

Головы охранника и водителя закрутились по сторонам, словно их хором посетила одна мысль: «Что происходит?» Отец что-то им кричал и, достав из кармана мобильник, пытался куда-то дозвониться. Мать схватила Клима и прижала к себе, ее руки судорожно нащупывали ремень безопасности и, наконец, щелкнул замок карабина – и в этот момент грузовик догнал лимузин, по касательной ударил ему в бок, смяв обшивку кузова и едва не вырвав одну из дверей. Изувеченная машина ушла вправо, наскочила на бордюр, взлетела и, пробив ограждение, соскочила с моста вниз.

Климу показалось, что автомобиль парил в полной тишине целую вечность и что его полет не закончится никогда. «Майбах» замер, словно подвешенный в воздухе на невидимых ниточках. Сердце мальчика сжалось. Потом давящую тишину будто прорвало – отчаянный вопль двигателя, какой-то скрежет и удар, сравнимый с разрывом снаряда. Откуда-то издалека донесся рев грузовика – точно зверь отрыгивал сытную пищу. И снова – гнетущий покой звуков, который разорвала трель звонка сотового телефона, выпавшего из безжизненной руки отца…

Клим стряхнул с себя страшные воспоминания – «Все это мертво, все позади, все в прошлом! Ничего не вернуть! Исчезло – и дело с концом!» – мысленно перекрестился и спросил у Проныры:

– Ты зачем пришел?

– Мне нужно разбудить Джека… Что с тобой? Твое лицо…

– Нужно чаще бывать среди живых, – ответил Клим. Но Проныра его не понял.

Клим вздохнул и окинул взглядом свою комнату – крошечную, без окон, что-то вроде просторной кладовки, заваленную книгами, всем тем, что уцелело от бумажного сора времени. Воздух здесь был душный и неподвижный, но именно эта близость стен и знаний вселяла в парня бодрящее чувство безопасности и уединения. Он не любил покидать свое убежище, так как все, что было извне, только здесь казалось ему далеким и безобидным.

Мама… Она часто говорила с Климом едва слышным шепотом, когда гладила его по голове, и беспредельная невыразимая радость была в ее улыбке. И когда его отрезало от всего, что было ему дорого, Клим будто лишился ключа к окружающему миру.

«Больше я ее не увижу. Никогда…»

Да, он помнил, слишком хорошо помнил все, чтобы перечеркнуть крест-накрест.