Глава 2: Призраки Мясника

Квартира Эдди находилась в самом конце Бауэри, там, где асфальт сдавался, уступая место щербатому булыжнику, а запах свежего хлеба из пекарни на первом этаже безнадёжно проигрывал войну въедливой, металлической вони с ближайшей скотобойни. «Аромат денег», – с горькой усмешкой подумала она, поднимаясь по скрипучим, прогибающимся под ногами ступеням. Она не касалась липких, отполированных чужими ладонями поручней, неся своё уставшее, напряжённое тело как чужую ношу. Ключ повернулся в замке с одиноким, сухим щелчком, будто констатируя конец ещё одного дня в аду. Она вошла, заперла щеколду и, прислонившись спиной к шершавой, холодной древесине двери, на мгновение закрыла глаза, пытаясь стереть с сетчатки пятна клубного полумрака.

Тишина. Лишь стук собственного сердца – тяжёлый, неровный, словно тревожный барабанный бой, отдававшийся в висках.

Она открыла глаза. Комната была крошечной каморкой для прислуги, какой и должна была быть. Облупленные обои с блёклым цветочным узором, заштопанное до дыр одеяло, умывальник с треснутой раковиной, в которой навечно поселился бурый налёт. Ничего лишнего. Ничего своего. Она жила здесь под именем Эдди O’Мэлли, сироты из Бостона, и каждая вещь, от дешёвой кружки до простыней, была частью легенды, тщательно составленной агентом Хантером. Лишь в старом, потертом на углах чемодане под кроватью, за потрёпанными платьями и скудным бельём, хранилось единственное, что связывало её с прошлым. Её настоящее «я». Её ковчег, полный боли.

Эдди опустилась на колени на холодный, липкий от грязи пол и вытащила чемодан. Замок, давно потерявший тугость, тихо щёлкнул, будто вздохнув с облегчением. Пахло нафталином, пылью и старой бумагой. Запах памяти. Запах боли, законсервированной, как проклятие.

На самом верху, аккуратно завернутая в промокашку, лежала фотография. Выцветшая, с заломленным углом. На ней высокий, широкоплечий мужчина в простом кепи и рабочей куртке обнимал маленькую девочку с двумя смешными пучками, торчащими, как рожки. Они смеялись, прижавшись щеками друг к другу, и в их глазах, даже на потускневшей бумаге, сияло безмятежное, полное доверия счастье. Отец. Фрэнк Сингер. И она. Эдит. Девять лет. За неделю до того вечера на мясном рынке, когда её мир раскололся на «до» и «после».

Пальцы Эдди задрожали. Она провела подушечкой большого пальца по его лицу, по его улыбке, которую уже никогда не увидит, пытаясь ощутить тепло, которого не было.

– Папа, – прошептала она в гнетущую тишину комнаты, и это простое слово обожгло горло, как глоток самого крепкого, палёного виски.

Под фотографией, как погребальный саван, лежала стопка газетных вырезок, пожелтевших и хрупких. «Агент ФБР трагически погиб при налёте на склад». «Гангстерские разборки уносят жизнь служащего министерства юстиции». Ложь. Сплошная, наглая, официальная ложь. Её отца убили целенаправленно, хладнокровно, как сторожевого пса, который учуял слишком большую дичь. Он вышел на след Доменико Моретти. И его убрали. А историю, как подчистую вымывают пол после бойни, переписали.

Под вырезками хранился дневник. Сердце её арсенала, её единственный союзник. Толстая кожаная тетрадь с истёртым корешком, перетянутая когда-то бечёвкой. Она взяла его в руки, ощущая знакомый, почти одушевлённый вес прошлого.

Она открыла его на случайной странице. Чёткий, уверенный, стремительный почерк отца, который она так любила разглядывать, сидя у него на коленях.

«…сегодня снова видел его. Доменико Моретти. Встречался с людьми Лучано у того самого ресторана на Малберри-стрит. Улыбался. Смеялся. Жмёт руки, хлопает по плечам, раздаёт доллары нищим. Принц подполья. Уверен, он – ключ ко всей цепи поставок, главная шестерёнка в этом дьявольском механизме. Если я найду его слабость, я найду способ добраться до самого сердца этого спрута. Его слабость… Говорят, у него есть сын. Леонардо. Уединённая жизнь за высокими заборами. Его берегут как зеницу ока. Его скрывают. Но каждый зверь, даже самый хищный, защищает своё логово. И каждого зверя можно выследить, если знать, куда смотреть…»

Леонардо. Лео.

Эдди сглотнула ком, вставший колом в горле. Её отец, сам того не ведая, писал о нём. Он был всего лишь строчкой в расследовании, «слабостью» другого человека, точкой приложения рычага. А теперь он был здесь. Реальный. Плоть и кровь. С усталыми глазами цвета оловянного неба и тихим, глуховатым голосом, который предложил ей цветок вместо того, чтобы приказать Альдо свернуть ей шею.

Она лихорадочно перелистала страницы, шурша бумагой, как осенней листвой. Имена, даты, зашифрованные схемы. Её глаза, выхватывая знакомое, остановились на одном: «Джино «Бритва» Карлетти. Правая рука Моретти. Умен. Хладнокровен. Жесток. С наклонностями садиста.Специалист по «грязной работе». Мастер тихих дел». Именно его голос, низкий и сиплый, его запах – дорогой одеколон, смешанный с потом и свинцом – она помнила из той ночи. Именно он, она была в этом уверена, как в том, что дышит, нажал на курок.

Она достала из-под стопки бумаг маленький, тускло поблёскивающий в слабом свете лампы предмет. Гильзу от патрона калибра .45. Ту самую, что подобрала тогда, в мясной лавке «Мясника», зажав в детском, закоченевшем от ужаса кулаке, пока взрослые в панике разбирались с телом её отца. Она была её талисманом. Её доказательством. Её проклятием. Её крестом.

Внезапно снизу, со стороны улицы, донёсся чужеродный шум – резкий, уверенный гул мотора, скрип тормозов, приглушённые, деловые голоса. Эдди вздрогнула, инстинктивно, с животной поспешностью захлопнула дневник и сунула его обратно в чемодан, затолкав под кровать. Она подбежала к окну, стараясь не шуметь, и чуть отодвинула засаленную, пропахшую жареным жиром занавеску.

У подъезда, как чёрный корабль на бросовом рейде, стоял длинный тёмно-синий «Паккард». Машина не для этого района, не для этих людей. Из него вышел человек в длинном пальто и шляпе, надвинутой на глаза. Агент Хантер. Он огляделся по сторонам, быстрым, сканерующим, профессиональным взглядом оценил обстановку – тени, подъезды, огни в окнах – и скрылся в чреве подъезда.

Секунды спустя в дверь постучали. Три чётких, негромких, без суеты удара. Как условный сигнал. Как пароль в другой, жестокий мир.

Эдди глубоко вдохнула, выравнивая дыхание, поправила платье, смахнула невидимую пылинку и открыла.

Хантер вошёл, сняв шляпу. Его лицо, всегда собранное, сегодня было отлито из гранита.

– Всё чисто? – спросил он, и его глаза, холодные и быстрые, как лезвия, сразу же принялись осматривать комнату, выискивая малейший признак беспорядка, слабины, паники.

– Чисто, – ответила Эдди, отходя к умывальнику, чтобы занять чем-то руки, сделать вид, что она занята. – Почему вы здесь? Мы договаривались не встречаться. Это риск.

– Риск – это когда ситуация меняется, а мы сидим сложа руки, – Хантер прошёлся по комнате, его взгляд, словно щуп, скользнул по безупречно застеленной кровати, задержался на чемодане, слегка торчащем из-под неё. – Сегодня вечером в «La Notte» была встреча. Высший круг. Лаки Лучано, Мейер Лански… и Доменико Моретти.

Эдди замерла, повернувшись к нему спиной, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркале над раковиной.

– И?

– И его сын был там. Леонардо. Вы сталкивались?

Она почувствовала, как горячая кровь приливает к щекам, как по спине пробегает предательский холодок. Она снова увидела его взгляд, не осуждающий, а почти отстранённый, протянутую розу, пятно на дорогих брюках.

– Сталкивались, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как отбалансированный механизм. – Я пролила на него виски.

Хантер коротко хмыкнул, без тени веселья.

– И вы живы чтобы рассказать об этом? Повезло. Говорят, Моретти-старший души не чает в мальчике, держит его в ежовых рукавицах, подальше от грязи, но и ястребов вокруг него вьётся целая стая. Каков он?

– Вежливый, – выдавила Эдди, и это слово показалось ей убогим, ничего не выражающим. – Спокойный. Не похож на… на них.

– Никто не похож, пока не прижмёт, пока не затронут его интересы, – сухо, по-бухгалтерски заметил Хантер. – Он может быть ключом. Если Доменико его так оберегает, значит, он его ахиллесова пята. Слабость. Вам нужно с ним сблизиться.

Эдди резко обернулась, и вода в раковине плеснулась от её неловкого движения.

– Что?!

– Вы меня прекрасно слышали, мисс О'Мэлли. Сблизиться. Подружиться. Вызвать симпатию. Узнать всё, что можно. О его отце, о делах, о связях. Он молод, вероятно, впечатлителен. Девушка с вашей внешностью… и, простите, с вашим положением… может вызвать у него интерес. И доверие.

– Вы предлагаете мне… использовать его? Подставлять щёку для поцелуя, чтобы вонзить нож? – её голос дрогнул от возмущения и чего-то ещё, тёплого и липкого, чего она сама не могла определить – может, стыда, может, страха.

– Я предлагаю вам делать свою работу, – холодно, без единой ноты сочувствия парировал Хантер. – Ту работу, ради которой мы вас сюда внедрили, которую вы сами поклялись выполнить. Помните, ради чего всё это. Ради кого.

Он намеренно перевёл взгляд на комод, на ту самую фотографию, что она только что держала в руках. Эдди проследила за его взглядом, и сердце её сжалось, словно в тисках.

– Я помню, – тихо, но твёрдо сказала она, глядя на улыбающееся лицо отца.

– Хорошо. Скоро будет крупная поставка через порт. Моретти будут там. Я хочу знать все детали. Время, место, сколько машин, кто сопровождает, маршрут. Если вам удастся выудить что-то у сына… – Он не договорил, оставив предложение повисшим в воздухе, тяжёлым и неумолимым, как гильотина.

– Он не дурак, агент Хантер. Он ничего не скажет просто так.

– Тогда проявите изобретательность. Вы же дочь Фрэнка Сингера. Лучшего оперативника, который был у этого ведомства. В вас должна быть его кровь. И его решимость. – Хантер надел шляпу, отбрасывая на лицо тень, и направился к выходу. – Будьте осторожны. И помните – никому не доверяйте. Никому. В этом городе тени умеют говорить, а стены – слышать.

Он вышел, и щелчок замка прозвучал громче любого выстрела. Он оставил её в тишине, которая теперь казалась ещё громче, ещё невыносимее, чем прежде, полной призраков и невысказанных слов.

Эдди снова подошла к окну. «Паккард» Хантера бесшумно растворился в ночи, поглощённый рыжеватым туманом уличных фонарей. Она осталась одна. Со своей старой, выстраданной болью. Со своей слепой, яростной миссией. И с новым, странным и опасным чувством, которое начало шевелиться где-то глубоко внутри, вопреки логике, вопреки долгу, вопреки памяти об отце.

Она снова достала из кармана платья смятую, почти развалившуюся розу. Лепестки потемнели по краям, свернулись, будто от страдания. Она поднесла её к носу, закрыв глаза. Пахло едва уловимо – его одеколоном, дорогим табаком и едва уловимой горьковатой нотой чего-то ещё. Чего-то, что было просто им. Лео. Не Моретти. Не сыном врага. А просто молодым человеком с усталыми глазами.

Она сжала цветок в ладони. Острые, невидимые в полумраке шипы впились в кожу, и боль была острой, ясной, знакомой. Боль мести. Боль потери.

Но была и другая боль. Смутная, тревожная, щемящая. Боль от того, что он смотрел на неё не как на служанку, не как на врага, не как на объект. А как на человека. И что ей, возможно, придётся предать этот единственный за всё время человеческий взгляд.

Она медленно подошла к чемодану, отодвинула кровать и открыла его. Она положила раздавленный цветок поверх открытой страницы дневника, будто отмечая закладкой новую главу своей жизни. Алый, почти багровый теперь лепесток отделился и упал на строчку, выведенную уверенной рукой её отца: «…каждого зверя можно выследить, если знать, куда смотреть…»

Теперь она смотрела. И видела не только зверя в его логове. Она видела человека в клетке. И понимала, что, возможно, чтобы добиться одного, ей придётся уничтожить другого. И это могло стоить ей не всего. Этого могло стоить её собственной, едва начавшей биться, души.