Дело было в 2013 году. В нашу фирму в Москве пожаловал немецкий специалист, проводить сертификацию механиков.
Мастер (наш, российский) проводил инструктаж. Механики (наши, российские) покорно внимали. Я переводил. Немец согласно кивал головой.
До поры до времени все шло как по маслу. Добрались до скользкого места: санкции в отношении нерадивых сотрудников.
– А кто прое… т занятие или будет сачковать, – провозгласил мастер, – того лично вы… бу и высушу!
Опыт в переводе такого плана у меня уже был немалый, поэтому, не задумываясь, я выдал:
– Wer aber den Unterricht versäumt oder auch nachlässig arbeitet, kriegt ja große Probleme! (1)
Немец (Мартин) согласно кивнул. Мастер сам академиев не кончал, но «große Probleme» раскусил сходу и не кивнул, а возмутился:
– Какие еще «große Probleme»? Переводи, как есть: «Вы… бу и высушу!»
Я виновато кивнул и скорректировал исходный вариант:
– Also, wer aber schwänzt oder zu faul ist, den lasse ich mir einen blasen! (2)
Немец вытаращил глаза. Наверно, у них мастера с механиками разговаривали как-то иначе.
– Опять не то! – вновь возмутился мастер. – Ты чо, думаешь, я «blasen» от «ficken» не отличу? Давай, точно переводи! Буквально!
Мартин ждал, не перебивая. Он уже просек, в чем засада, и, судя по заблестевшим глазам, с нетерпением ждал нового, еще более утонченного варианта.
Я вздохнул и перевел:
– Wer aber den Unterricht durchbumst oder überhaupt zu verarschen versucht, wird ja von mir gefickt und getrocknet sein!
Первым зааплодировал Мартин, в восторге от образности оригинала и адекватности перевода. К нему присоединился мастер, гордый собой. За ним последовали механики, радующиеся хорошему настроению мастера.
В бокс заглянул шеф механиков.
– О, у вас тут весело! – обрадовался он. – Все за… бись? – обратился он к Мартину.
– Alles hintergefickt? – боясь гнева мастера, на всякий случай буквально перевел я.
Мартин кивнул. Он ржал и плакал. У него начиналась самая веселая командировка в жизни.
Примечания.
1. Но кто пропустит занятие или проявит небрежность в работе, получит большие проблемы!
2. Итак, кто будет прогуливать или лениться, того я заставлю мне отсосать!
На улице соловьиной трелью заливалось ранее июньское утро. В полуподвальной подсобке депо Московского метрополитена собирались с силами два иностранных специалиста – немец и нидерландец. Лениво пили крепчайший, тягучий кофе, курили. Работать не хотелось.
В дверь подсобки просунулась стриженая голова нового переводчика. Прежний, отработав с экспатами более месяца, схватил флюс и рванул рвать зуб в поликлинику. О необходимости принести пользу Родине в пыльных громадинах метродепо переводчик узнал по телефону, за два часа до непосредственного начала работы. На естественный вопрос «А что за тема-то перевода?» был получен стереотипный ответ «Да там делать нечего; болты-гайки, вагоны-колеса, рельсы-шпалы. Короче, чтоб через два часа был там! Давай!» Переводчик дал.
Он очень торопился успеть пораньше, чтобы экспаты успели хоть в общих чертах ввести его в курс тематики предстоящего перевода. Несмотря на выбранный однажды девиз «Pinkle nicht!» (1), нижняя часть прямой кишки все же слегка предательски подрагивала. Лошиться Андрюха (так переводчика обычно именовали «работяги») не любил.
– Hallo! Ich bin Ihr neuer Dolmetscher! (2) – отрекомендовался Андрюха экспатам.
Экспат номер один (нидерландец Тимо) лениво оторвался от кофе. Не вынимая сигареты из прокуренных зубов, достал из кейса пухлый затрепанный блокнот, покопался в нем и изрек:
– Зююда ходи!
Покопался в блокноте еще пару секунд и продолжил:
– Нэ хэра тут!
Интенция экспата сходу шокировать переводчика была реализована на 120%. Тимо и Михаэль с удовлетворением прослушали клацанье переводческой челюсти.
Краткая вводная часть общего знакомства переводчика с нюансами ремонтно-восстановительных работ началась с лихорадочного штудирования заветного блокнота. Содержимое его представляло собой плоды кропотливого труда прежнего толмача («Шенка» (Женька), по определению Михаэля) по составлению универсального русско-экспатского разговорника для механико-электриков вагонных депо. Сразу бросались в глаза такие, например, записи:
«Wsdrotschka nuzhna» – «Es liegt keine Stromspannung vor, die Nachladung wird benötigt» (3)
«Taschtschim do jaiz» – «Wir sind gerade dabei, das Kabel aus der Öffnung bis zur Endsicherung rauszuziehen» (4)
«Opjat salupa swernulas» – «Die Endhülse scheint am Brechen zu sein» (5)
«Eto k masteru, on sont derzhit» – «Da solltest du lieber den Meister fragen, er ist nämlich für Ersatzteile zuständig». (6)
Практически весь блокнот был исписан убористым тимовским и размашистым михаэлевским почерками. До начала рабочего дня оставалось пятнадцать минут. Времени учить новую производственную лексику не было.
Переводчик достал из кармана мобильник и принялся спешно фотографировать блокнотные страницы. Первые два дня в депо с телефоном он не расставался.
Примечания.
1. Не верь, не бойся, не проси
2. Привет! Я ваш новый переводчик
3. Нет напряжения, нужна подзарядка
4. Мы как раз пытаемся вытащить кабель из отверстия до концевого предохранителя
5. Кажется, наконечник вот-вот сломается
6. Это лучше сообщить мастеру, он отвечает за обеспечение запчастями.
На очередной тренинг к автомеханикам прибыл немецкий специалист Маркус. Специалист он был от Бога, наощупь определял, какая деталь к какой модели авто, причем наизусть называл годы производства модели, номер детали в спецификации и т. п. Руки Маркус мыл часто, но это не помогало. Машинное масло и руки Маркуса были как пиво и пена; без одного сложно представить себе другое. На чистые механические руки Маркус смотрел, как хирург на грязный скальпель: с отвращением и презрительным «Lummerschte oder wat?» (1). Видимо, Маркус исповедовал принцип французских революционеров, вешавших буржуев за одно лишь наличие чистых рук на фонарные столбы.
Сказать, что образование у Маркуса было «два класса, три коридора», было бы некоторым преувеличением. По-моему, он вообще не учился, а сразу из яслей пополз в мастерскую сосать промасленную гайку. По крайней мере, его отчеты начальству писал я; Маркус скромно пояснил, что с письмом у него как-то не того. Читать он, впрочем, немного умел, но только то, что проецируется лично им с бимера.
Еще одним немаловажным штрихом к портрету языковой личности Маркуса следует считать то, что изъяснялся он строго на швабском диалекте. Коллега-переводчик, имевший с ним дело накануне, дал ему такую емкую, на мой взгляд, характеристику: «Хрен во рту». Хрен не хрен, но сочная швабская морковка постоянно показывала из маркусовской пасти свой оранжевый кончик. Привыкал я к его речи, как к новой автомодели: уже едешь, а с органами управления до конца не разобрался. Но привык и через 3 дня получал удовольствие.
Последний штрих к портрету: Маркус был приколистом. Большим, чем я, а это, друзья, очень о многом говорит.
Механическая группа была вполне себе нормальная. Но был один Серега. Этот самый Серега в школе учил немецкий и всю сознательную жизнь сожалел о бесполезно потраченном на «дидердерди» времени. Здесь же, впервые за долгую тридцатилетнюю серегину жизнь, судьба предоставила ему шанс применить полученные 15 лет назад знания на практике. Собственно, такой шанс судьба предоставила всем механикам, а не одному лишь великовозрастному полиглоту в робе с фирменной эмблемой на заднице. Но осознал это, к моему счастью, один лишь Сергей Александрович, как он именовал себя в присутствии начальства и евонных (по сергейалександровичеву же выражению) секретарш.
Серега (пардон, С.А.) до начала тренинга, когда оставалось минут двадцать, подлез ко мне.
Следует отметить важную морфолого-синтаксическую особенность механического языка: любое обращение начинается с междометия «Слышь». Я в работе обычно как-то не утруждал себя переводом сего междометия, и, как показала практика, напрасно.
– Слышь, Андрюха, вежливо начал С.А.
Видимо, я в разряд «александровичей» не канал.
– Это, я чего… – продолжил перепачканный маслом Цицерон. – Я в школе немецкий дрючил. Ты это, слышь, ты спроси его, слышь, можно с ним минут пять перетереть по-фашистски?
Услышав знакомую морфооснову, Маркус поднял голову. Сидел он за столом, заваленным чертежами, схемами и электронными сигаретами.
– Öl! – сказал я.
«Öl» на механико-немецком языке концерна означало «Ок, все в порядке, не обращай внимания».
Услышав «Öl», Маркус кивнул и снова уткнулся в бумаги.
– Ну, не знаю, – нехотя протянул я. В мои планы на ближайшие десять минут входило сходить покурить как следует перед началом нового тренинга, но отнюдь не бросаться с места в карьер переводить сальные механические остроты.
– Слышь, ты не ссы! – по-отечески успокоил меня бывший младше меня лет на пять С.А. – Я, слышь, сам все говорить буду. БЕЗ ТВОЕЙ ПОМОЩИ!
Я непроизвольно издал звук, выражавший одновременно восторг, удивление и предвкушение халявного прикола. Ранее такой звук я сам слышал лишь однажды: когда еще ребенком, на даче, швырял перезревшей редиской в ржавую емкость и попал проходившему мимо деду мощной редисищей в пах.
Вероятно, та же ассоциация пришла на ум и Маркусу, ибо он вдругорядь оторвался от бумаг и, пыхтя неизменной «электронкой», воззрился на меня.
Прикол необходимо было тщательно подготовить.
– Понимаешь, Маркус, – осторожно начал я. – Тут один коллега (я указал на С.А.) значительную часть жизни посвятил изучению языка великого Гете…
Уже по стилистике Маркус, не имевший, кстати, о стилистике ни малейшего представления, догадался, что грядет нечто. Горького он, вероятно, не читал, но лик его приобрел соответствующее буревестниковское выражение.
Маркус важно кивнул.
– И он (я вновь почтительно указал на «папашу») желал бы изложить тебе свои соображения по поводу предстоящего обучения на твоем родном языке.
– На моем родном? – по-ленински прищурился Маркус. Если б можно было снимать на камеру этот момент, получилась бы картина ничуть не хуже надоевших всем «Ходоков у Ленина». Даже лучше. У ходоков не было роб с логотипом на заднице.
– Что ж, зови! – жестом Емельяна Пугачева, принимающего сдачу осажденной крепости, Маркус допустил до себя страждущего Цицерона.
Остальные ходоки столпились вокруг Ленина. Я ожидал последующей трансформации сюжета в «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», но решил не торопиться с выводами.
Цицерон с достоинством занял место напротив Ленина. Встреча в верхах началась.
– Hörst (2), – начал было С.А. и вдруг покраснел. Затем побледнел. На благородном замасленном лбу выступила испарина. Переход от лингвистической теории к практике на деле оказался более сложным, чем представлялось ранее.
О проекте
О подписке
Другие проекты