После некоторого раздумья он решил, что судьба сегодня ему благоволит, а поэтому нельзя выпускать из рук хвоста синей птицы. Надо ехать за второй рекомендацией. Теперь он знал к кому.

Первым в рекомендательном письме значился Ипполит Зарембо-Рацевич. К нему и отправился Фирсанов.

Сухонький старичок, точная копия фельдмаршала Суворова, склонив голову к правому плечу, внимательно выслушал о борьбе маленького, но гордого бурского народа против зарвавшейся Британской империи и вопросительно поднял брови. Леонид, чётко сформулировав просьбу, протянул письмо графа Аристова. Зарембо-Рацевич, никак не выразив своих чувств и мнений, развернул бумагу к свету и невозмутимо прочёл возле окна. Пожевав губами, стремительно подошёл к конторке и, стоя, быстро написал рекомендательное письмо.

– Тут слова не нужны, надобно действовать. Упустите момент и никогда не наверстаете. Графу я привык во всём доверяться. А в баталии опоздал на миг и голова уже в кустах, а посмертный Георгий положения не исправит, слёз не высушит, – напоследок разразился тирадой старик и переуступил его своему слуге. Рыжий рябой детина ласково препроводил его здоровенной, как зерновая лопата, рукой за дверь и тут же её захлопнул.

Все произошло настолько стремительно, что осознание произошедшего пришло Леониду на улице. Второе письмо грело сердце и оттопыривало внутренний карман. Он был как в тумане, от чего чуть было не угодил под копыта какой-то лошадёнки. Покрыв его многоэтажной бранью, ямщик чудом избежал столкновения. Вильнув, коляска продолжила движение.

По третьему адресу Фирсанов пошёл пешком. Идти пришлось далековато, но возможность решить дела в один день придавала сил и толкала вперёд. Пока он ждал приглашения войти в прихожей дома поручика Барсукова, его насторожило обилие нищих и женщин в чёрных платках. Но мало ли как у кого принято…

Открывший ему человек, не дослушав до конца его фразы, исчез где-то в глубине дома. Потом явилась прозрачная, с красными глазами и носом молодая девушка и сказала, что сегодня ровно девять дней, как преставился батюшка. Сказались старые раны. Так что старый солдат не мог ничем помочь ни Фирсанову, ни кому бы то ни было ещё. Держал, держал оборону, а в самый неподходящий для Леонида момент был переведён в другой полк. Теперь он в ином воинстве. Промямлив слова соболезнования, Леонид ушёл.

Мутной волной в душе поднялась паника. Куда идти? Кого просить? Он уже прошёл две трети пути, было глупо разворачиваться и идти на попятную. Но как добыть третью рекомендацию? Но ведь и без протекции графа Аристова было необходимо к кому-то идти и у кого-то просить письма! Так что надо собраться мыслями, взять себя в руки и рассуждать здраво. В запасе было два дня, за которые предстояло найти того, кто напишет ему третье рекомендательное письмо. И он найдёт такого человека и вырвет из него заветный клочок бумаги!

Только сейчас Фирсанов осознал, что со вчерашнего вечера ни разу не вспоминал о Елизавете. Она смутной тенью маячила на горизонте сознания, ни приближаясь, но и не удаляясь. И стоила ли игра свеч – он не понимал, но остановить раскрученный маховик уже не мог. Его куда-то тащило и влекло силой инерции. Колесо фортуны делало очередной поворот.

Несколько оглушённый и опустошённый событиями вчерашнего и сегодняшнего дня, Леонид заявился домой. Успев скинуть шинель и китель, в чём был рухнул на диван в кабинете отца. Заснул, что называется, без задних ног.

«Скверный, скверный мальчишка!» – в который раз за эти дни Лиза вынесла своему ухажёру суровый приговор. Как он смеет так с ней поступать?! Исчезать на столько времени! Ни извинений, ни объяснений! Если он бросил её и сдался, то тогда так ему и надо! Она была очень сердита на Леонида. Девушка рисовала в своём воображение множество сцен, в которых неизменно был коленопреклонённый воздыхатель с протянутыми руками и вымаливающий у неё прощение. А она… Она холодна как лёд, как статуя сфинкса. Таким образом до молодого человека наконец-то дойдёт, какую роковую ошибку он совершил и какого ангела потерял! Но получалось, что пока потеряла только она. Что Лизу не устраивало и раздражало.

Если честно, она уже привыкла к чудачествам Фирсанова. Она даже находила их милыми и мальчишескими. Как же он напугал её тогда вечером! Но как неожиданно, даже изящно он это сделал! Особенно цветок. И сколько силы в молодом и изящном теле!

Ей вдруг стало не хватать его шуток, сарказма, иронии… Самое удивительное, что впервые за долгий промежуток времени она была недовольна своим поведением. Конечно, она обидела его, обозвав маменькиным сынком. Но она же не знала, что у него нет матери. И они никогда не заводили об этом разговор. Это её извиняет. Он всегда появлялся в тот самым момент, когда в нём возникала необходимость.

Да и она хороша! Повела себя как какая-то принцесса. Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что! Устроила, понимаете ли, соревнования женихов! Вот к чему привело увлечение сказками братьев Гримм в десятилетнем возрасте. Только не хватало сказочного туповатого короля, с пузом и тройным подбородком. К чему она брякнула о Байроне и Гарибальди? В душе Лиза прекрасно понимала, что слегка переборщила. И кто вообще дёрнул её за язык выдвигать какие-то требования? Невооружённым глазом понятно, что Фирсанов влюблён в неё, что уже само по себе выделяло его из толпы. При любом положении дел такой кавалер всегда необходим. Его немного огранить, подобрать оправу и получится вполне себе милая поделка. Ни перед кем не будет стыдно. Ни перед мамой с бабушкой, ни перед знакомыми на курсах, ни перед подружками по гимназии. Можно будет спокойно приезжать с таким мужем домой в Калугу и Перемышль. Мужем? Не торопит ли она события?

Надо признать, что Леонид ей нравился, по крайней мере с ним не было скучно. Сложен прекрасно, тонкое волевое лицо, умные глаза. Но эти его выходки! В людном месте при стечении народу, на одно колено! Не спорю – красиво и романтично, но… Так ей в любви не признавались и замуж не звали. Хотя для неё это был пока единственный опыт, но он ей понравился. А она! Что устроила?! Просто душещипательную мелодраму. Зачем ей это?

И потом, на самом деле, он мог быть занят неотложными делами. Не приходил, значит, не мог. Он всегда радовался их встречам, она чувствовала. И это льстило её самолюбию. А теперь как быть? Она надеялась, что слегка его раззадорит, поиграется с ним, как кошка с мышкой… Но никто же не ожидал такого оборота дел. Надо как-то исправлять положение, но как? Где и как его найти? Покопавшись в памяти, девушка с удивлением поняла, что ничего не знает о Фирсанове, кроме того, что отец его адвокат, а сам он учится на юридическом в университете. Ну не идти же, в самом деле, в университет, искать там юридический факультет? И что подумают окружающие? Можно попытаться разыскать адвокатскую контору отца, но эта идея понравилась ей ещё меньше, чем предыдущая. Она девушка порядочная и до такого не опустится. Должен же он, наконец, проявить упорство и снисходительность к ней и прийти. Она, конечно, собьёт с него спесь. Будет дуться, но не долго. Минут десять, пять от силы. Но ни меньше. Он всё же должен осознать масштабы своего проступка. А то потом он станет просто неуправляемым. А ей такой не нужен!

Так, ворочаясь на постели, Лиза потихоньку в своих рассуждениях допустила брак с Фирсановым. Он уже состоялся у неё в голове. Утомившись от мыслей и рассуждений, Лиза решила заснуть. Завтра обязательно появится. Либо он, либо решение, как его найти.

– По-другому и быть не могло, – сказал Александр Леонидович, внося свет. – Спит в моём кабинете. В чужой сорочке и с разодранной щекой – красота! Ты уже достиг вершин Санкт-Петербургского дна за эти два дня? Мне готовится к уголовному процессу или ты срочно эмигрируешь?

Фирсанов-старший поставил на дубовый рабочий стол портфель отличной кожи и расположился в удобном кресле. По диагонали от стола на кожаном диване его сын пытался прийти в себя от столь неожиданного вторжения отца в свой сон.

– Здравствуй, папа. И для начала успокойся. Эмоции и нервы первый враг юриста. Ты сам мне это говорил.

– Юриста, да, но не отца! Радует, что хоть что-то из моих нотаций остаётся в этой, – дотянулся и звучно шлёпнул по темечку своё чадо, – голове.

– Ночевал у Краснова, это его сорочка. Не мог же я весь день щеголять по городу в несвежей рубашке.

– Резонно и куртуазно или, кому как нравится, куртуазно и резонно, – согласился родитель.

– И щеку не «разодрал», а слегка порезал, когда брился, и по твоему рецепту быстро остановил кровь.

– Значит, я ещё на что-то гожусь.

– Папа, не передёргивай. Я отпраздновал нашу общую с тобой победу, хотя и не так, как предполагал.

– Мы выиграли дело, но это не означает, что ты на следующий же день имеешь право оккупировать мой кабинет. Намекаешь на то, что моё время вышло? Для таких действий, мой друг, ты должен долго и очень долго бегать в подмастерьях.

– Нисколько этому не противоречу. Готов и дальше вносить посильную помощь в успех семейного треста. Это не акт агрессии, а усталость.

– Или бурная ночь у Краснова?

– Успокойся. Ни хористок, ни излишнего алкоголя не было.

– Ага! Алкоголь всё-таки был! – Улыбаясь, Фирсанов-старший поднял вверх палец. – Как ты сам знаешь, мера у каждого своя.

– Ах, оставьте, Александр Леонидович! По факультету до сих пор ходят легенды о ваших похождениях и приключениях.

– Ну, знаешь ли… Молод был, горяч до чрезвычайности, зелен… Отсутствие ума давало пышные всходы.

– Ваша честь, подзащитный оговаривает себя! Требую прекратить прения сторон.

– Сказано уже с достаточной долей твёрдости. Я начинаю верить. Как ты знаешь, мой отец и твой дед был прекрасным врачом-пульмонологом. Большая половина лёгочников столицы были у него в пациентах. Было всё: и деньги, и уважение, и почёт. Конечно же он мечтал о том, чтобы и я пошёл по его стопам. И меня спровадили учиться в Италию.

– А дед был коварен, – отметил внук. – Вот бы мне вместо пронизывающего ветра – голубое небо, тёплое солнце и синие море.

– Ни моря, ни неба, ни тепла. Анатомический театр приводил меня и мой желудок в трепет, при виде крови я был готов рухнуть на кафельный пол прозекторской, а формалин буквально выедал мне глаза. Поэтому я чаще посещал обычные театры, чем анатомические и лекции на медицинском факультете. Страсть к искусству довела меня до того, что я запел.

– Запел? – переспросил вконец ошарашенный Леонид и комично пропел. – O sole, o sole mio?

– Запел, запел. В буквальном смысле этого слова. Только у меня все же тенор, а не баритон, как у вас, Леонид Александрович. В Италии иначе нельзя. – И без всякой подготовки красивейшим голосом классически спел:

 
– La notte, come allora, magica scende,
La luna splende e tu sei qui.
Mi sento un po’confuso…
non so capire e ti so dire solo cosi.
Come prima, più di prima t’amerò^[12].
 

Изумительный по красоте чистый и сильный голос спокойно лился и заполнял комнату. Скачком исчез серый и унылый Санкт-Петербург, растворились стены и потолок кабинета. Отец и сын сидели на берегу лазурного моря, под бездонным небом Италии. Жёлтая, как груша, луна висела над ними. Где-то в стороне мерцала, как угли потухшего костра, небольшая деревушка. Их накрывал магический купол бархатной ночи, прошитый насквозь мигающим светом крупных звёзд.

Пение Александра Леонидовича сопровождалось тонкой мимикой и отточенными жестами. Они были естественными, но было видно, что и над этой составляющей номера певец работал отдельно. Отец рассказывал сыну историю своей любви к его матери, а тот прекрасно понимал, почему она не устояла перед его всепоглощающим обаянием. Песня была одновременно гимном любви и рассказом о безмерной тоске, которая поселилась в сердце отца после того, как не стало матери. Лёня помнил лишь пару эпизодов, когда они играли с ней, её нежные, тёплые руки и красивый голос. В его памяти она над чем-то весело смеялась. И чем дольше Леонид слушал песню, тем больше понимал, что потеряла сцена и кого потерял Фирсанов-старший.

– Как же ты это пережил? – шёпотом спросил ошеломлённый сын.

– Сам с трудом понимаю. Да и с годами подзабыл. Правда, я прилагал к этому столько усилий. Истёрлось всё. Кроме неё. Господь дал мне силы пережить это испытание. А она навсегда осталась вот тут! – ответил Александр Леонидович и ткнул пальцем в сердце. По тому, как он это сделал, стало понятно, что ничего с годами не забылось и «не истёрлось»! На некоторое время он отошёл к окну. Глядя на город, он собирался с мыслями и чувствами. Леонид боялся не то чтобы пошевелиться, он боялся вздохнуть и двинуться. Так и просидел, замерев. Когда же отец повернулся к нему, это уже был привычный ироничный и улыбчивый человек.

Как исполнитель, Александр Леонидович остался доволен эффектом, произведённым на публику, и продолжил свой рассказ:

– В Италии всё пронизано поклонением перед пением, музыкой, оперой и певцами. Я стал брать уроки у одного старого маэстро. О нём болтали всякую чепуху.

– Например?

– Например, что он выжил из ума. Что глух как пень и ничего не может. Его успехи в прошлом. Но всё оказалось ложью завистников. Маэстро был вспыльчив до невероятия и чрезмерно правдив. Он ставил диагноз через десять-пятнадцать минут знакомства и после уже не менял своего мнения. Рубил, что называется, с плеча и не всегда в парламентских выражениях. Я приходил каждый день с трёх до пяти, становился на небольшой помост и говорил.

– Говорил?

– Говорил! «Дай мне воды. Дай мне хлеба. Дай мне соли». Говорил и тянулся, тянулся вперёд, вытягивая шею и напрягая все мышцы. Иногда мне казалось, что старик уснул, сморённый солнышком, но как только я переставал тянуться, тут же следовал удар прутиком по… Ну, ты сам понимаешь, по чему попадал старый музыкант. В этом он был большой искусник и дока! И все начиналось заново. Через неделю этих просьб мне разрешили спеть незатейливую песенку. А через десять дней я зазвучал. Я сам это почувствовал. Через месяц я делал уже приличные успехи. До того приличные, что один из театров предложил мне ангажемент. Ещё несколько дней – и меня бы взяли в труппу.

– Как прекрасно! И как удивительно. Теперь я понимаю, откуда у тебя страсть к театрализации любых праздников.

– Ты близок к истине.

– Но почему ты ушёл со сцены?

– Я не ушёл, я на неё даже не вступил. Мой отец и твой дед примчался в Милан. То ли нашёлся неведомый мне доброхот, который предупредил его, то ли родительское сердце ему подсказало. А может быть, он умел внимательно читать между строк в моих письмах, где я слишком много внимания уделял опере. Что его двинуло из Санкт-Петербурга в Милан, «сие для меня тайна великая есть» до сих пор. Он нашёл меня в таверне, где я угощал своего учителя. Наш разговор с твоим дедом было трудно назвать спокойным. Учитель неожиданно встал на сторону моего отца, поддакивая ему, что успех на сцене очень эфемерен, а хорошая специальность в руках выручит не раз. Найдя надёжного союзника, отец присоединился к нашему застолью, с удовольствием ел рыбу и пил белое вино. Они со старым маэстро даже послушали моё пение. Я надеялся, что вопрос о моей оперной карьере решён. Посетители таверны встретили мой импровизационный концерт бурными овациями. Я понял, что и тот, и другой остались довольны моим исполнением, и мы договорились.

– До чего?

– Меня освобождают от медицины, но я не иду на сцену.

– Как?! Как ты мог пойти на такое?! Блестящая оперная карьера! Удивительная жизнь! Известность, признание публики, гастроли! Весь мир у твоих ног.

– Начнём с того, что дед был прав. Ангажемент на один сезон – это не признание публики и вся жизнь в лучах славы. До признания очень далеко. На вершину восходит один из тысячи, если не из миллиона. И каждый шаг его босых ног усеян битым стеклом и горящими угольями. Простыл, заболел, понервничал и голос ушёл. Хорошо, если он вернётся, а если… Чуть позже ты поймёшь, что наша жизнь – это бесконечная череда компромиссов. Это не две краски: белая и чёрная, а широкая и сочная палитра серого.

– Но это же скучно!

– Скорей всего. Но девяносто девять процентов людей так и живёт. Ежедневный маленький подвиг.

Леонид даже вздрогнул, явственно услышав свои собственные интонации из недавнего разговора с Лизой, но без всякой иронии. Оказывается, на самом деле, яблоко от яблоньки недалеко падает.

– Когда появляется любовь, – продолжил Александр Леонидович, – не увлечение и страсть, налетающие как порыв ветра, пускай даже урагана, но рано или поздно всё же уходящие, ты понимаешь: если любишь человека, то готов ради него не только на краткий миг подвига, а на каждодневную жертву. С улыбкой на устах и радостью в сердце.

– Это сколько же надо прожить!

– Здесь дело не во времени, а в качестве. На следующий миг, как перестало биться сердце твоей матери, я был готов умереть, и рука сама потянулась к ящику письменного стола, где у меня лежал пистолет, но ещё через секунду я понял, что теперь самое важное для меня – это ты. И никто, слышишь, никто не имеет права даже на вершок влезать в наше пространство!

– Не зря Краснов тебя почти боготворит.

– Воспитанный юноша! С зачатками не только разума, но и вкуса, – улыбнувшись, похвалил институтского друга сына Фирсанов-старший.

– Да и любому понятно, что ты всегда минимум на полкорпуса впереди всех.

– Хм! Весьма польщён такой оценкой молодого поколения. А есть те, кто только на смертном одре понимают, что дарить радость гораздо приятней, чем принимать её самому. А третьему – надо пройти дни и годы испытаний, прежде чем он доковыляет до этого понимания. Поэтому выкладывай проблему, из-за которой ты порезался у Краснова.

– При чем тут проблема? – горячо воскликнул Леонид. Потом, сражённый догадкой, удивлённо прошептал: – Но как ты это узнал?!

– Я не только модный, я – хороший адвокат и по множеству признаков складываю мозаику происходящего и хорошо понимаю своего подзащитного.

– Даже не знаю, как подступиться к объяснению.

– Начинай с сути.

– Я хочу на год взять академический отпуск и уехать в Южную Африку.

– Сейчас же выкину сочинения Майн Рида, ты явно слишком рьяно их читал в детстве!

– Я хочу поехать туда корреспондентом «Невского экспресса».

– Голова вроде бы на месте. Но для журналистики нужен талант! – едко заметил отец.

– Я сегодня с Красновым был у Афанасьева, – не обратив внимания на замечание старшего Фирсанова, продолжал Леонид.

– Он не выставил вас за дверь?

– Если за три дня я найду рекомендации трёх известных людей, то он готов вернуться к разговору о предоставлении мне места корреспондента.

– Вернуться?

– Да.

– А талант? – снова вернулся к этой теме Александр Леонидович.

– Ему кое-что глянулось из опубликованного в институтской газете.

– И? – в нетерпении спросил Александр Леонидович. – Почему из тебя всё надо тащить клещами?

– Две рекомендации я добыл. А вот с третьей вышла осечка.

– Какая?

– Поручик Барсуков девять дней как почил в бозе.

– Это даже не осечка, братец мой, это, извини меня, это полный конфуз. А с кем у тебя виктория?

– Граф Аристов дал рекомендацию.

– Жив ещё курилка! Ох, он и имел на меня здоровенный зуб. Вот за что – не понимаю.

Леонид, оберегая чувства Александра Леонидовича, не стал делиться с отцом своими предположениями о безумной влюблённости графа в свою кузину.

– А второй рискнувший?

– Ипполит Зарембо-Рацевич.

– Это надо ж, как тебя припёрло, что ты такую бурную деятельность развил! Странно и похвально.

– А что странного?

– Та, ради которой ты на всё это пошёл, – стоит таких титанических усилий?

– А почему ты решил, что тут замешена женщина?

– Это подсказывает мой житейский и адвокатский опыт.

– Я хочу в первую очередь проверить себя.

– Да ну?

– Хочу понять, хватит ли у меня силы воли довести задуманное до конца. Смогу ли я сделать что-то стоящее или всю оставшуюся жизнь буду жить чужими мыслями, чужими чувствами. А Южная Африка – это хороший способ проверить себя самого. Поскольку в экстремальных ситуациях человек раскрывается лучше всего. И пред собой, и перед другими.

– Философская база крепкая. Даже походит на правду.

– Почему «даже»?

– Посыл, мой сын, посыл. Кто спихнул тебя на дорожку эдаких размышлений? А поближе полигона для проверки нет?