– Такой вопрос надо решать без эмоций, – поддержала Назарова.

– И посоветоваться с другими врачами, – добавила Люба.

У Нади зазвонил мобильный телефон.

– Убери свою лапу, я должна достать мобильник, – потребовала супруга Ерожина.

Глеб нехотя повиновался. Звонил Сева Кроткин.

– Надька, давай Петра Григорьевича заберем в Москву! Ермаков его вылечит и ногу сохранит. Ермаков – кудесник. Меня уже выписали, – кричал в трубку Сева. Кроткий, который во время болезни говорил слабым и сиплым голосом, вновь обрел знакомый бархатный баритон.

– Карлсон, ты в своем уме? У него температура под сорок! Петр не выдержит девяти часов дороги, – от возмущения наивностью родственника Надя вспомнила его шутливое прозвище.

– Выдержит. Он мужик крепкий. И… потом… почему девять? Три часа… и он в Москве – настаивал Кроткин.

– Это как, на ковре-самолете? – не поняла Надя.

– Сейчас тебе позвонит Грыжин. Мы с генералом уже все обсудили, – сообщил Сева.

– О чем вы спорите? – поинтересовалась Люба, когда сестра закончила разговор с Москвой.

Надя озвучила предложения Севы. Друзья не успели отреагировать, как позвонил Грыжин.

– Где Михеев? – без предисловий спросил генерал.

– Рядом со мной в машине.

– Ты сейчас дашь трубку парню, я с ним обо всем договорюсь. Ваше дело исполнять приказы Михеева. На время болезни Петра я как заместитель Ерожина назначаю его начальником.

Надя без слов передала Михееву трубку.

О чем говорил Иван Григорьевич с молодым человеком, друзья не слышали. Глеб же отвечал одной фразой: «Понял, товарищ генерал».

Закончив разговор с Грыжиным, Глеб рассеянно вернул трубку Наде и задумался. На вопросы женщин он не реагировал, а лишь внимательно смотрел на часы.

– Во сколько основной персонал заканчивает работу в больнице? – наконец заговорил Михеев.

Надя, изучившая режим лечебницы досконально, уверенно сообщила, что жизнь в клинике начинается рано – с восьми часов, а после обеда обычно остаются лишь дежурные врачи и санитары.

– Таня, сейчас мы едем к тебе домой, ты берешь простыни, находишь спальный мешок и всех нас кормишь. Если, конечно, что-нибудь найдешь. У нас всего час свободного времени.

Назарова кивнула. Надя и Люба обменялись недоуменными взглядами, но вопросов задавать не стали. Глеб завел машину и рванул с места.

– Набрось ремешок. У меня нет доверенности на машину, и встречи с инспектором нам не нужны, – сказал он Наде.

Ровно через час они вернулись к больнице.

– Вы, сестрички, оставайтесь в салоне и ждите, – приказал Михеев Наде и Любе. Затем он взял свернутый спальный мешок и вместе с Таней вышел на улицу. Сестры пронаблюдали в окно, как Глеб с девушкой решительно зашагали к главному входу.

– Это же безумие, – прошептала Надя.

– Если доктор сказал, что ты имеешь сутки на раздумье, лучше эти сутки использовать на дело, а не на ожидание, – успокоила сестру Люба.

Надя вздохнула и замолчала. Прошло двадцать пять минут. В машине время тянулось дольше. Надя смотрела на часы и переживала. Ей казалось, что стрелки замерли. Прошло еще десять минут.

Огромная фигура Глеба возникла неожиданно. Михеев плюхнулся на водительское место, завел «Сааб» и, дав задний ход, заехал в ворота клиники. Затем по двору обогнул здание и остановился возле входа без всяких табличек или надписей.

– Когда я появлюсь, сразу вылезай и помогайте его устроить, – выходя из машины, бросил Глеб и исчез за таинственной дверью.

Минут через десять он появился снова. На этот раз с Таней. Они вместе вынесли спальный мешок с Ерожиным. С помощью Назаровой и сестер Михееву довольно быстро удалось пристроить Петра Григорьевича на заднее сиденье. Иномарка при всей своей вместительности не была приспособлена для транспортировки лежачих больных. Для Тани места не осталось, и она, пожелав друзьям удачи, направилась к метро.

Михеев вырулил из больничного двора и помчал по проспекту.

– Надя, звони Грыжину в офис! Он ждет, – потребовал он, сосредоточенно объезжая ухабы.

Надя обтирала мужу лицо платком и не сразу поняла, что от нее хотят.

– Ты что, уснула?! – раздраженно крикнул Михеев. Окрик подействовал. Надя достала телефон, потом начала искать номер, который она записала со слов генеральши.

– Что говорить дяде Ване? – спросила она, нажимая на кнопки мобильного аппарата.

– Скажи, что Петр Григорьевич уже в машине и мы выбираемся на московскую трассу, – приказал водитель.

Надя доложила генералу обстановку. Тот понял все с полуслова:

– Жмите до поста, что на выезде из Питера. Инспектора предупреждены. Как он?

– Весь в жару. Но, по-моему, в сознании, – ответила Надя.

– Хорошо, что район Купчино рядом с Московским шоссе. Через город, по питерским ухабам, мы бы его добили, – проворчал Глеб, объезжая очередную выбоину.

На посту их действительно ждали. Два сотрудника ГИБДД выбежали навстречу и указали место, где поставить машину.

– Иди, помогай, – сказал Михееву молодой капитан, когда водитель припарковал «Сааб» на самом краю асфальтированной площадки. Михеев вышел и проследовал за капитаном. На площадке у поста стояла антикварная двадцать первая «Волга», и два инспектора вместе с Михеевым откатили ее на грунт.

– Порядок. Полоса к приему лайнера готова, – сообщил капитан, вытирая руки. – Ждите, сейчас будут.

Михеев вернулся к машине. От стука дверей Ерожин вздрогнул и открыл глаза.

– Все будет хорошо, милый. Все хорошо, – зашептала жена.

Петр кивнул, слабо улыбнулся и опять прикрыл глаза.

– Готовьте больного. Они здесь, – крикнул капитан, подбегая к машине.

И сразу где-то сверху послышался гул мотора. Он нарастал и с каждой секундой становился громче. Вертолет с надписью «МЧС» на борту приземлился прямо на площадку. Из него вышли двое в комбинезонах с носилками.

Глеб осторожно вытянул спальный мешок с Ерожиным и понес им навстречу. Надя, придерживая мужа, шагала рядом.

– Можем взять на борт только жену, – предупредил один из вертолетчиков.

2

Константин Филиппович Ермаков приехал домой в половине шестого. Профессор провел трудную операцию и на вопрос супруги: «Почему не обедаешь?» – ответил просто:

– Не хочу.

Мария Андреевна молча взяла поднос с супом и покинула кабинет мужа. Она знала, что супругу надо дать время отойти от «больничных» мыслей и физически отдохнуть. Кроме ответственности, которая ложится на плечи хирурга, когда он берет в руки скальпель, у профессора, как у всякого заведующего отделением, имелось и много других административных забот. Помимо этого ему каждый день приходилось преодолевать себя. Элегантный и подтянутый доктор, казалось, пользуется своей тростью больше из причудливого кокетства, нежели по необходимости. И только сам Ермаков ведал, чего ему стоит эта элегантность и легкость. Вернувшись с работы и отстегнув протез, ему предстояло проделать немало процедур, чтобы снять боль, скопившуюся за рабочий день. Собраться после работы в театр или пойти в гости требовало от Константина Филипповича не столько желания, сколько мужества.

На сегодняшний вечер жена приобрела билеты в Большой. Купила их Мария Андреевна еще три недели назад. Она понимала, что супруг должен морально подготовиться к вечернему походу, и поэтому готовила его к этому событию заранее. Ермаков любил балет, и сейчас, сидя в кресле, он знал, что пересилит повторный выход из дома ради удовольствия попасть на балетную премьеру.

Личную «Таврию» с ручным управлением Ермаков не загнал в гараж, а оставил возле подъезда. Машина ему полагалась бесплатно как инвалиду афганской кампании, и Константин Филиппович совершенно не страдал от малой престижности такого «лимузина», а весьма гордился заботой государства о своей персоне.

– Хоть чаю выпей, – громко предложила Мария Андреевна, не покидая кухни.

– Дай, Маша, мне лучше кофе. Что-то я сегодня притомился и боюсь захрапеть в театре, – попросил Ермаков.

Когда дома не было посторонних, жена подавала трапезу в кабинет, чтобы Константин Филиппович мог лишний раз не вставать с удобного кресла.

Ермаков любил свой дом. В этой квартире на Поварской жили еще его родители. Кабинет сыну перешел от отца, тоже военного медика, погибшего в Корее. Страна тогда воевала с «империалистами», и советские медики вместе с военными помогали красным корейским вождям. Мать Ермакова скончалась недавно. В отцовском кабинете Константин Филиппович часто уносился мыслями в годы юности. Вспоминал себя без трости, гоняющим мяч по двору или скользящим на лыжах по заснеженному Подмосковью.

– Кофе заказывали? – голосом официантки спросила Мария Андреевна.

– Спасибо, Маша, – улыбнулся профессор, принимая маленький поднос с чашкой кофе, бутербродом с икрой и рюмкой коньяка.

Подобную роскошь Ермаков позволял себе только по выходным. Поход в театр жена приравняла к выходному дню, чем и вызвала улыбку супруга; – Константин Филиппович залпом отправил в рот рюмку коньяка. Посмаковал, откинувшись в кресле. Потом взял вилку и нож, разрезал бутерброд с икрой на четыре части и не спеша закусил. Кофе профессор пил неторопливо, маленькими глотками. Жена умела готовить этот напиток. Мария Андреевна родилась и выросла в Абхазии, где на границе служил ее отец. В сухумских кофейнях испокон веков работали греки. Они подавали кофе с горячего песка в специальных маленьких турках. Песка супруга профессора не держала, но кофе варила мастерски. Константин Филиппович с сожалением поставил пустую чашку на блюдце и посмотрел на часы. На сборы оставалось двадцать минут.

Это было как раз то время, которое требовалось, чтобы вернуть протез на место и переодеться в выходной костюм. Профессор оставался старомоден в своих привычках и посещать театр в джинсах считал неприличным.

Он уже взял в руки рубашку, когда в кабинете появилась жена и растерянно сообщила, что у них в доме гость.

– Кто? – удивился Ермаков. – Я не слышал звонка.

– Какой-то генерал. Я выносила мусор, а он вышел из лифта. – Мария Андреевна была уже в вечернем платье, и пустое помойное ведро, которое она держала, выглядело в ее руках несуразно.

Ермаков взял трость и вышел из кабинета.

В холле он увидел внушительную фигуру с небольшим брюшком, но мощную и широкоплечую, облаченную в генеральский мундир, украшенный орденами и нашивками.

– Вы меня, конечно, не помните? – заявила фигура басом. – Меня зовут Иван Григорьевич Грыжин. Видались мы в вашей больнице.

– Возможно. Но такого пациента, как вы, я бы не забыл, – усмехнулся профессор, оглядывая знаки отличия генерала.

– Слава Богу, на здоровье не жалуюсь и никогда в больницах не лежал. А был я у вас по поводу моего раненого помощника, подполковника Ерожина, – извиняющимся тоном сообщил гость.

– Никак сам замминистра пожаловал? – улыбнулся профессор, вспоминая сурового посетителя, навещавшего его больного. – Если мне память не изменяет, вы тогда предпочитали штатский костюм?

– Увы, теперь я пенсионер. А мундир напялил, чтоб солидно выглядеть. На работу его раза два в год надевал. Не люблю воротничков, шею стесняют, – признался Грыжин.

– Выходит, весь этот парад в мою честь?

Польщен. Проходите, присаживайтесь, – пригласил профессор.

– Сидеть мне некогда, я к вам приехал по делу. Друга спасать надо, – отказался Грыжин от вежливого предложения и прямо в холле поведал профессору о похищении подполковника из питерской лечебницы.

– Прямо из палаты уволокли? – не поверил Ермаков. – Да вы, генерал, просто-напросто хулиган!

Отметив в интонации профессора нотки восхищения, Иван Григорьевич приободрился:

– Профессор, вы в прошлом человек военный, поймете, некогда нам было антимонии разводить. Пока я бы по инстанциям колотился, у него нога сама по себе могла отвалиться, А без ноги сыщику плохо.

Что такое жить без ноги, Ермакову можно было не объяснять.

– Маша, театр отменяется, – крикнул он жене.

Мария Андреевна недовольно покосилась на незваного гостя:

– Ну вот, а я первый раз это вечернее платье надела.

– Уж извини, Машенька. Тут некоторые товарищи таких дел понатворили, что теперь мне деваться некуда, – кивнув на генерала, ответил жене Ермаков.

– Супругу мы до театра доставим, – пообещал Грыжин.

– Нет, без Кости я на балет не пойду. Надеюсь, Большой театр завтра не закроют. Сходим в другой раз, – ответила Мария Андреевна и гордо понесла на кухню пустое ведро.

– Маша у меня ко всему привыкла. Двадцать семь лет вместе, – улыбнулся Ермаков.

Спускаясь на лифте, Константин Филиппович подумал, что не зря оставил машину у подъезда. Но использовать свою «Таврию» ему не пришлось. Рядом с ней красовался «Шевроле» Управления внутренних дел.

– Прошу. Полковник Бобров с Петровки прислал за вами, – пригласил Иван Григорьевич профессора, открывая ему дверцу рядом с водителем.

– Мне еще и обратно ехать, – предупредил Ермаков, усаживаясь на сиденье.

– Обижаете, профессор, – улыбнулся генерал. – Доставим до дома со всеми почестями. – И обратился к водителю:

– Давай, Коля, жми.

Водитель рванул с места и включил сирену. По дороге Иван Григорьевич рассказал, как Петр Ерожин выследил убийцу. Как тот стрелял в сыщика и ранил его в ногу. Как Ерожин задержал убийцу, протаранив машину преступника, после чего сам оказался в больнице.

– Для пенсионера вы довольно лихо организовали операцию по спасению друга, – заметил профессор.

– Связи остались. Позвонил в МЧС, там мой дружок замом у министра пока служит.

Он сбегал к начальству. Тот мужик нормальный, все понял. Я, конечно, умолчал, что ребята Ерожина из больницы выкрали. А так все начистоту выложил. – Иван Григорьевич подмигнул Ермакову.

– Меня как разыскали? – полюбопытствовал Константин Филиппович.

– Полковник Бобров на вас ориентировку через десять минут выдал. Вы уж не взыщите, профессор. У нас пока в управлении люди работают.

– Все понимаю. Но почему Петр Григорьевич на таран пошел? – задумчиво проговорил Ермаков. – Он же выследил убийцу. Вот и молодец. Сделал свое дело. Что, в Питере ОМОНа нет?

– У подполковника свои соображения имелись. Много личного с преступником у него связано. Не хотел Петя чужими жизнями рисковать, – объяснил генерал и посмотрел на часы.

– Они сейчас в воздухе? – заметив взгляд попутчика, поинтересовался доктор.

– Через полчаса приземлятся, двадцать минут им надо, чтобы добраться до больницы.

Не позже чем через час пациент окажется в вашем распоряжении, – отрапортовал Грыжин.

В больнице на профессора в парадном костюме – а переодеться он не успел, – явившегося в компании с генералом, смотрели во все глаза.

– Дайте ему халат, – указав на Грыжина, бросил Ермаков охране и, опираясь на трость, пошел к грузовому лифту. Лифт для персонала уже отключили. Иван Григорьевич с трудом натянул халат поверх своего генеральского кителя и поднялся на третий этаж по лестнице. Медсестра средних лет, с сеточкой мелких морщин вокруг внимательных бесцветных глаз, провела его в кабинет заведующего отделением:

– Просили вас обождать тут. Сам пока готовится. Побегу помогать.

Иван Григорьевич, кряхтя, сел на диван и из кармана кителя извлек плоскую фляжку.

Затем он не спеша открутил крышку и сделал большой глоток.

– Теперь держись, сынок, – негромко проворчал генерал и откинулся на спинку дивана. Он припомнил, что они знакомы немногим более десяти лет. «А сколько всего накрутило за эти годы», – подумал Грыжин. Все началось со звонка в новгородскую квартиру дочери. Он позвонил в то время, когда молодой сыщик начал следствие по делу убийства начальника областного потребсоюза Кадкова.

– Как тебя зовут, капитан? – спросил тогда заместитель министра.

– Петей, – ответил Ерожин.

Через несколько дней Соня приехала в Москву. От дочери Иван Григорьевич и узнал, что мужа застрелила она. Генерал тогда подумал, что капитан Ерожин – хитрый парень и захочет за свое благодеяние помощь заместителя министра в карьере. После первой личной встречи, когда они оба выпили в баньке замминистра, генерал понял, что сильно ошибался.

Парню просто приглянулась его дочка, и тот, засадив в тюрьму тунеядца Эдика, ее прикрыл.

Вот теперь Эдик расправился с Соней, да и еще дел наворотил. Что и говорить… У них с Петром Ерожиным все эти годы Эдик Кадков лежал камнем на сердце. Каким бы он не был проходимцем, убийства ведь он тогда не совершал!

Это они с Ерожиным сломали ему жизнь, превратив парня в зверя. Поэтому Петр и пошел на таран. Они встретились как на дуэли. Да нет, в случае с Эдиком это была скорее охота – один на один, как на медведя с рогатиной.

Поначалу Петра Григорьевича с Ерожиным связывала их общая тайна, но постепенно генерал привязался к Петру, и тот стал для него вроде сына. Грыжин ценил талант сыщика.

И хоть ворчал, что слабость к прекрасному полу мешает Ерожину добиться больших чинов, в глубине души он гордился парнем и симпатизировал его бесшабашности и презрению к званиям и карьере.

Генерал посмотрел на часы и снова потянулся к фляжке.

«Пора бы им быть», – подумал Иван Григорьевич и глотнул своего любимого армянского коньяка «Ани».

Время шло. Ермаков заходил несколько раз, но надолго не задерживался. Генерал все чаще поглядывал на часы:

«Только бы довезли нормально. Что-то долго они тянутся», – в очередной раз забеспокоился Иван Григорьевич и услышал стук женских каблучков.

В тишине больничных коридоров они звучали оглушительно громко. Дверь кабинета открылась, и Грыжин увидел жену Петра.

– Дядя Ваня! – проговорила Надя и бросилась к генералу.

– Довезли? – спросил Грыжин.

– Довезли. Профессор уже его смотрит. – Молодая женщина прижалась к Ивану Григорьевичу, с трудом сдерживая слезы. Грыжин обнял Надю и почувствовал, как она дрожит в его руках.

– Не надо, девочка. Ты умница. Ты сделала все, что могла. Петро выдюжит. Он мужик крепкий. Ты не сомневайся.

– Правда? Вы правда так думаете? – всхлипнула Ерожина.

– В хорошие руки мы твоего мужа сдали.

Ермаков сам ногу на войне потерял. Он цену конечностям по себе знает. Зря резать не будет.

Если уж и решится, значит, по-другому нельзя.

– Я понимаю. Только бы жил, – вздохнула Надя и достала носовой платок.

– Вот и молодец, что понимаешь, – похвалил Грыжин девушку и подумал: «Нормальную бабу взял Петро в жены. Хоть и тоща, а сострадает мужу».

В коридоре снова послышался стук каблуков, но на этот раз шагающих явно было больше. Через минуту в кабинете заведующего отделением сидеть было не на чем. В больницу прибыло семейство Аксеновых почти что в полном составе. Не хватало только Любы и Глеба.