«Всё, что он видит, будто погружено в душную бадью ностальгии, а прошлое, пусть щёки у него и румяные, неизменно издаёт этакий неприятный затхловатый запашок старых курительных трубок и заплесневелых комнат, которые сто лет как не проветривали».Чтобы взволновать затянутый тиной омут памяти, многого не требуется, вот и Рассказчик, бродя по пусть и изменившимся, но всё равно таким знакомым местам, с удовольствием предавался обманчивой ностальгии, тщась затянуть в неё и своего сына, которого не сказать что пребывание в этом месте так уж интересовало, чего его отец решительно не хотел понимать. Запах кофе, французская речь, угловой столик – и будто и не было этих тридцати лет, он снова одинокий аспирант, который, несмотря на четыре года учёбы в Гарварде, так ничего и никого не обрёл, и вот оно, то знаковое обжигающее лето, когда все знакомые разъехались, а он вынужден был бросаться в книжные дебри, дабы хоть как-то убить время, он ни с кем даже не разговаривал, довольствуясь слежкой за соседями да разглядыванием посетителей очередного кафе, в котором пытался спастись от зноя. Сложно сказать, что он при этом чувствовал. Хотел ли он, чтобы что-то изменилось? Видимо да, раз в его жизнь ворвался Калаж, шумливый таксист, с которым он столкнулся в кафе «Алжир». Это были два разных мира, но кое-что их всё же роднило: оба были из других стран, оба вспоминали о родных землях, куда при этом не желали возвращаться, и оба упивались грёзами о Франции, наделяя её вымышленными качествами. С этого и началась их дружба... если это можно так назвать.
«— Ваш друг? — Вроде того». Главный герой пытался выставить своего товарища этаким дерзким симпатягой, но сразу стало ясно, что это всего лишь обиженный глупец, который при помощи истерик и склок пытался защитить себя самого от неминуемого предательства, ведь «в итоге все захлопывают двери», это неизбежно. Да, наверное, так оно и есть, если ты всем причиняешь боль, это так и работает, и да, то, что он постоянно вопил об эрзацах, опять же сразу продемонстрировало, что он не прочь стать одним из этих “зажравшихся”, и ведь у него был просто блестящий шанс найти уже наконец своё место, но – упустил... ну зато в процессе подрался, покричал и погордился собой (что там про ум...). «И вот тебе уже нечем похваляться, всё в самом себе тебе противно и, дабы это сносить, ты осуждаешь всех остальных», – лучше этих двоих и не опишешь. А больше о них и говорить не хочется. И ведь временами их становилось жаль, корень их проблемы был вполне ясен, но они ведь при этом вредили другим людям, а такое понять уже сложно, ну и исходя из этого итог их вынужденной “дружбы” был предсказуем с первых же строк. Честное слово, таких “друзей” и врагу не пожелаешь... «Почему я сказал „вроде того”, если должен был бы уяснить уже давно, что за все эти годы в Гарварде не было у меня человека роднее?».
То, через что проходили герои... это тяжело. Очень. Все люди разные и у каждого свой опыт, кто-то легко вписывается в любую среду, кто-то – нет. Но оба героя принадлежат к тому типу людей, которые нигде не могут себя найти – «нам не так где угодно», – так что не в месте дело, хотя опять же, о повлиявших на них событиях помнить всё же стоит; судя по всему, Андре Асиман вложил в эту историю своё собственное, и это о многом говорит. Но – главные герои... Оба персонажа вроде и узнаваемы характерами, но при этом они какие-то ненастоящие, я даже не раздражалась особо из-за их слов и действ, хотя некоторые моменты были уморительными, как Рассказчик, например, заявил, что дева – первая после матери женщина, которую он полюбил за свои двадцать шесть лет, но стоило ей сказать, что вообще-то он мог бы и посуду за собой помыть, как он тут же сбежал обратно в свой хлев, где кофеварку мог неделями не мыть, и так он при этом страдал, так страдал!.. Что и чудесно в этой книге, так это слог, читать было приятно. Но этого недостаточно. Как и недостаточно сдирать с себя слои, пытаясь выглядеть тем, кем ты не являешься на самом деле. Вот эта мысль была подана великолепно, потому что так оно и есть: ты можешь сколько угодно обманываться, но свои кости ты может и сможешь спрятать от других, но от себя? Нет. Как ни пытайся.
«Чтобы уживаться с самим собой, приходилось отрезать нанёсшую оскорбление руку, отрезать, кромсать, ошкуривать, соскребать, отдирать от себя по клочку, пока не останутся одни лишь голые кости. Кости тебя и выдадут, кости свои не спрячешь и разглядывать их не прекратишь».