Книга или автор
0,0
0 читателей оценили
240 печ. страниц
2020 год
18+

До имперской канцелярии всего 2 километра! Добьем зверя в его логове! На Тихом… потоплено два японских авианосца!

…Уже два дня было жарко. Так жарко, что просто не верилось, что эта бесконечная противная зима, когда даже, казалось иногда, выдыхаемый воздух замерзал прямо у рта, кончается. Однако холод переносился хорошо.

– А все потому, – назидательно объясняла географичка «что климат строго континентальный»

И всего-то неделю назад снегу было! Не пройти… Она так ждала этого момента, когда все начнет таять и растает наконец! Ей так это было нужно! И вот, дождались. А мама тоже рада, потому что зимнее пальто уже почти сносилось, а у неё почти новое демисезонное. Она шла и отмечала, что прогалин уже больше чем земли, закрытой остатками снега… Её туфельки глухо шлепали по мокрому дощатому тротуару. Солнышко припекает… Снега уже мало… Но осталось все же достаточно вдоль заборов, под окнами, у завалинок и в тени разных хозяйственных пристроек. И, особенно, под деревьями и кустами. А вот, интересно, почему под окнами? Наверно потому, что ставни большие и тени дают много, когда полуоткрыты. А ставни везде, и у каждого хозяина свой рисунок. А ставни «замыкают» на ночь изнутри. А между тройными рамами на серой, цвета грязного снега, вате, лежат гроздья янтарной рябины. Такая вкусная после того как прихватит её морозцем! А варенье какое!

…Она торопилась. Шла быстро, иногда даже ускоряла шаг. Не так, чтобы бежать, но достаточно быстро, чтобы чувствовать скорость, но и не устать в тоже время. И чтобы все сделать и успеть ко второму уроку. Первый – был урок физкультуры. А у неё не было ни малейшего желания толкаться в маленьком потном зале, где всегда холодно и кидать какой-то рваный тяжеленный медицинбол. Пусть сами толкают если хотят! И, кроме того, они уезжают на днях – мама уже получила разрешение на въезд в Ленинград и у неё вообще форма порвалась от старости и стирок… А урок физкультуры последний в этом году – не покупать же новую форму! Да и где её купишь! А их соседка тетя Варя правильно говорит: Все покупать, так купилы не хватит! Мама могла бы наверно купить – так купить негде. Надо иметь карточку на ситец. А они её уже израсходовали, пошив сестренке в её очаг передничек и мешок для обуви.

Неожиданно раздался знакомый голосочек соседки по парте: – Эй, Шустерова! Куда шустришь-то? Ишь почесала! Только пятки сверкают! Не заметила ли Галюха заштопанную дырку на пятке? Как раз над краешком задника. Еле заштопала. Мама говорила, всё, мол, нитки никуда. А обе знают, что она просто выросла и нога стала больше. А чулки те же самые. А новые взять неоткуда. Но ничего, скоро, скоро уедем. В Ленинграде достанем у родственников. А что такого? Многие умерли и чулки остались…)

– Так я ж тебе кричу, Эрика, тебе! Ты, что, оглохла, что ли? – продолжала вопить Галюха, высунувшись из форточки.

– Хорошая девочка, только богатая больно, – завистливо (а чего стесняться-то) – думала Эрика. – Вот на завтрак ей часто дают кусок булки с теплённым маслом, похожим на мёд и посыпанным крупным, еще довоенным сахаром. Такое же масло приносили им домой в Ленинграде какие-то чухонки. А чухонки нравились – белобрысые как она… А сколько этого масла она выбросила! Страшно вспомнить! Срежет ножом, когда мама не видит, и в ведро. Но Галюха всегда толкает её в бок и спрашивает:

– Буишь?

А Эрика всегда отказывалась, хотя свой бутерброд, помазанный рыбьим жиром – вот тошниловка! – она съедала с трудом. А вот учиться соседка не хочет – всё списывает и домашние задания не делает. И не скрывает, что больше в школу ходить не будет: «Хватит с меня работы по дому… чиво я там в вашем классе не видила?»

Галюхина веснушчатая физиономия, с которой коричневые пятна не сходили даже зимой и иногда напоминали светлый крем для обуви, сияла.

Эрика спросила, еле переведя дух:

– А ты чего дома-то?

– Так чиво мине там делать? – ухмылялась Галюха. – И корову обрядить нада, и по дому, и в сарае… мамку-то опять вызвали на завод ночью… А за табелем потом зайду… Делов-то… Или пришлют домой…

Галюха была единственная, которая уже носила лифчик, чем ужасно гордилась. Девочки с завистью и даже опаской посматривали на неё, когда она одевала на физкультуру тугую майку. И все мальчишки пялили глаза. А ведь и учится плохо и ошибок делает столько…

Эрика смотрела на Галюхин дом так, как-будто видела его впервые. Зимой дом выглядел совсем иначе – словно вросший в землю дот. А сейчас снега нет и видно какие толстенные бревна, какие добротные ставни и ухоженное крыльцо, и какие красные кирпичи на трубе… И сразу стало ясно, что по двору без сапог не пройти – много навоза и всякой грязи, которую еще не успели убрать.

– Ну как хочешь… Оставайся дома, – сказала Эрика. – А мне пора…

– А Гаврюхе скажешь до свиданья? – ехидно спросила её соседка по парте.

(Гаврюха – козел, как-то незаметно подобрался к забору и бороденку сквозь прутья просунул. Такой смешной! Она как-то сказала маме, что козел похож на Калинина. Так мама тогда охнула, двери закрыла и обмершим голосом взяла с неё страшную клятву – никогда, никому, ничего подобного!!)

Голубые глаза козла, казалось, смотрели сквозь неё. Эрика рассмеялась. Небо было в точности такого же цвета как глаза Гаврюхи!

– Ну ладно, прощайте, прощайте, – помахала рукой Эрика и заспешила. Ещё итти и итти…..

– Как все по разному выглядит, – успевала отмечать она про себя, хотя её все существо было поглощено быстрой ходьбой. – Как все по разному выглядит, если смотришь с тротуара или из окна автобуса! Вот этот домик под холмом смотрится из автобуса как сказочная картинка, а вблизи с земли – ну развалюха-развалюхой. Гнилье… И эти веревки, на которых всегда сушат белье. И как не стыдно развешивать у дороги синие теткины пантолоны? Зимой эти штаны вообще похожи на замороженные шкуры, содранные с бездомных собак… Их сосед, скорняк-армянин, сушит точно такие же на стальной проволоке… А прошлым летом сосед по автобусу, показывая на другой пустырь, что немножечко подальше, где валяются разные ржавые железяки, тыкая желтым прокуренным пальцем говорил:

– «Тут еще недавно золотишко мыли… А может и еще моют…»

– Но это все слева, слева! Через дорогу! А мне нужна туда, где справа, справа! – повторяла Эрика. – Вот поднимусь на горку, затем спущусь. Там еще такое старое дерево стоит – давно уже спилить пора – такое гнилое. Того и гляди кого-нибудь задавит. А там уже надо поосторожнее. Могут быть наледи, полетишь.

Поэтому она решила ставить ноги параллельно друг дружке, словно спускается на лыжах лесенкой. На всякий пожарный случай, как все по сто раз на дню говорят. А что это означает, так толком никто объяснить не может. А портфель, между прочим, поможет удержать равновесие, если что… Никого не видно… Да ведь сегодня пятница, а работает этот пустырь по субботам и воскресеньям. Такая большущая площадка с футбольное поле, где утрамбованный снег перемешан с замерзшими зелеными «конскими яблоками» и собачьими коричневыми «колбасками». Длинные коновязи, похожие на гимнастические бревна, идут в несколько рядов. А примерно метрах в двадцати от края тротуара несколько скособоченных будок, обитых старым кровельным железом. В этих будках можно многое купить. Например, даже яблоки, которые тут стоили однажды всего шестьсот рублей штука, тогда как в привокзальном буфете аж тысячу! Это место известно всему городу и без него жить просто невозможно! Тут можно выменять вещи на любые продукты, даже на сметану. Только вот вещей-то у нас уже почти не осталось, – с горечью отметила Эрика. – Это место называется БАРАХОЛКА!

Она с замиранием в сердце остановилась у края тротуара, не решаясь сделать первый шаг в неизвестность ноздреватой грязной массы. Огляделась, высматривая где было лучше войти… Вот это её место, которое она так ищет, недалеко от края тротуара – у конца ближней коновязи у той самой будки. Там где они в начале зимы с мамой лицом к лицу столкнулись с их соседом, эвакуированным певцом, который пугал всех поначалу своим рычанием, несшимся по утрам из открытой форточки. Его жена оправдывалась, говоря что у него редкий бас и ему нужно все время вокализировать. Артист, по правде говоря, был мало симпатичен – никого не замечал и всё время, к удивлению детей и взрослых, то и дело хватался за горло, тряс его и мычал. Жена объясняла, что это нужно для расслабления связок. Баба Варя ненавидела его всей душой и приговаривала:

– Подумаешь! Человек, как человек. Две ноги, посредине нос… Мой тоже как выпьет, так всегда пел…

Артист стоял высокий, красивый… Смотрел поверх толпы и продавал шубу, вокруг которой прыгал какой-то плюгавый мужичонка, приценивался. Мама тоже притворилась, что она его не заметила. А сосед скорняк, кивнув в сторону артиста, тихо сказал (сам он продавал самодельные шапки):

– Э! Кажды мясо хочэт кушат! И нэчава стэснятца!

Эрика все не решалась… А надо, надо это сделать! Она так ждала этого момента и время идет… Опоздать на второй урок не хочется. То, что потеряно, лежит вон там, у самой будки – рукой подать! Она даже представила, как её галоша, словно маленький, черненький потонувший кораблик покойно спит на дне под толстым слоем снега. В розовое её дно еще папой была вбита нержавеющая литера, похожая на цифру ТРИ, но когда её спрашивают почему ТРИ, то она отвечает, что это не ТРИ, а Э, хотя на самом деле эта первая буква её имени ERIKA, только перевернутая…

Она опасливо смотрела на страшное пространство, распростертое перед ней. Было как-то неуютно расставаться с твердью тротуара и менять такую проверенную позицию на сомнительную. Шагнешь, а там яма под грязным снегом, а то и того хуже – грабли или лемеха…

– Утонешь или поранишься… Кто услышит? Кричи, не кричи… А автобус обратно пойдет минут через сорок… Вполне хватит, чтобы сдохнуть тут… А и опоздать на второй урок, если даже выскочу, нельзя, – уверяла себя Эрика. – Он такой важный, такой важный… А училка литературы такая строгая, стоит опоздать на минутку, и проторчишь за дверью. Ужас просто! Но галошу надо найти сегодня во что бы то ни стало! И жалко, и назавтра снег уже полностью сойдет, начнет работать барахолка и кто-нибудь приметит. Ищи потом, свищи! А галоши на два размера больше чем надо, и крепкие еще, и на будущий год подойдут! Деваться некуда, – сказала она себе и осторожненько слегка прикоснулась носком правой ноги к территории барахолки. И, всё еще, держа вес на левой ноге, стала переносить равновесие на правую. Снежок начал тревожно похрустывать, словно ледок в полынье. Её дернуло и качнуло… И она, не желая того сама, с силой опустила правую ступню на снег. Нога не провалилась! И вообще ничего плохого не произошло! Несколько мгновений она постояла в этой странной позиции – правая нога на барахолке, а левая на тротуаре. Ура! Она подтянула левую ногу и присоединила её к правой. Вот так-то лучше. И, лавируя между еще твердыми кусками льда с вмерзшим навозом, стала медленно итти вдоль коновязи, хватаясь за ржавые скобы, к которым возницы прикручивали уздечки, как за перила. Да, да, это там, больше негде! Там, где она поскользнулась… Она уже видела, что то местечко около будки в конце коновязи покрыто тоненькой, уже плавящейся корочкой льда, и завтра там, точно, уже льда не останется. Как же она летела тогда и как не упала ни разу, до сих пор понять не может. А бежала от школы. Хотя не совсем от школы, а уже метров триста отошла. И что это ей тогда взбрело в голову прогуляться и решить, что все опасности позади! Хорошо, что тогда за ночь до этого не было снега и тропинка была хорошо утоптана и даже посыпана песочком! И он гнался за ней и догнать не мог! Где ему в огромных, наверно, отцовских сапожищах, сорокового размера! А она всегда бегала, будь здоров! Хотя валенки мешали. А когда уже в левом боку закололо так, что она уже, казалось, и двинуться не могла, внезапно выросла барахолка. А там уже мельтешили около коновязей мужички, готовя площадки на завтра, то есть к субботе. Она ринулась тогда к ним и мимо них, прямо к будке, так чтобы между ним и ею стояли люди и лошади… (А в этой будке – она запомнила свою мысль, непонятно как появившуюся тогда), можно будет купить жареных семечек… И вот там, около будки, она споткнулась о длинный кусочек льда, она видела его словно сегодня, такой длинный и противный кусок… И полетела, и воткнулась бы в будку, если бы не выставила вперед левую руку с зажатым портфелем. И когда она, быстро поднявшись, оглянулась, то увидела как на неё надвигаются расширенные, полные ненависти зеленые глаза с рыжими ресницами, как его правая рука дергается, пытаясь что-то вытащить из кармана грязного старого ватника с чужого плеча, больше похожего на пальто, чем на ватник, и услышала как он шипел, видимо боясь кричать – мужики рядом – РЫЖАЯ БЕСТИЯ! БАСТА ТЕБЕ! Оцепенев, она смотрела как он вытаскивает тот самый, уже знакомый ей заточенный напильник, и как белеют в суставах грязные, в цыпках мальчишеские пальцы, что было силы сжимая деревянную ручку с набитым на её конец медным кольцом… Она тогда, не помня себя от страха и ненависти, отвела назад левую руку с портфелем (она уже потом поняла, что перекладывать портфель в правую руку не было времени и он бы успел увернуться) и что было силы саданула Мишку по его ненавистной харе. И она увидела, как неожиданно закапала кровь на снег, и вспух его нос, и над правой бровью образовалась рваная длинная ранка. (Наверно замком – пронеслось у неё в голове.) И запомнила, как это мальчишеское лицо внезапно постарело, залитое взрослой болью, и как он охнул и схватился за лоб… Она уже не помнила, как оказалась дома. Только осталось в памяти, что она вскочила в тарахтевший навстречу автобус… И обнаружила, что галоши нет. И поняла, где та соскочила…

Повезло! А Мишка после этого исчез, будто не бывало его никогда вовсе, и никто не знал, где он и что с ним.

А солнце тем временем поднималось все выше и выше и уже почти легло на деревья. Становилось теплее. Эрика поняла, что уже больше девяти и что ей нужно спешить. Она быстро, ну не то чтобы очень, но достаточно быстро поспешила к школе. И последние дома перед школой сразу осунулись, словно разом и неожиданно состарились – без снега стали видны покосившиеся, рассыпающиеся заборы, облупившаяся, сворачивающаяся краска на ставнях и куски не то мха, не то ваты, торчащие между мокрыми бревнами стен. А на последнем доме дымила труба, из которой выпали кирпичи. Она услышала какой-то вкусный запах.

– Что-то готовят, может быть даже щи! – подумала она с завистью, потому что готовить на буржуйке было просто мученье – нужен глаз да глаз. Стоит упустить, и потом не отскребёшь, что выплеснулось. А у каждого свое хозяйство и огородики, а нам все нужно покупать или выменивать. А вот тетка питерская написала, что они тоже огородики развели на Марсовом Поле, а соседи поймали одного, который одну морковку украл – так еле милиция отняла…

А вот и школа! Перестроенный купеческий амбар. По всей стене идет надпись КУПЕЦЪ ШТИФЕЛЬ И СЫНЪ. Как ни замазывали, а все равно проступает. Уже рукой махнули и под фамилией купца повесили доску

СРЕДНЯЯ ШКОЛА № 17 г. НИЖНЕ-УРАЛЬСКА

В школе два этажа, а амбар был одноэтажный, из больших гранитных валунов. Внутри понастроили перегородки и получились классы. А второй этаж пристроили и он весь деревянный. На второй этаж идет лестница всегда грязная и темная. Перила скрипят, ступеньки прогибаются…

– Вот окончится война, – обещал многократно директор. – Построим новую школу!

А нянечка вспоминала:

 














Установите
приложение, чтобы
продолжить читать
эту книгу
261 000 книг
и 50 000 аудиокниг