Потому что эта книга - не о том, как правильно. Она о том, как по-настоящему. Она о том, как мы живём, когда мир рушится. О том, как мы держимся друг за друга, когда нет никакой надежды. О том, как мы строим мосты, когда все вокруг строят стены и если вы это почувствовали - значит, я сделал свою работу.

Анатолий Шигапов

КНИГА ПЕРВАЯ: РУССКИЙ МОСТ

Глава 1. Оттепель

Часть 1. Мастерская

Запах сухого дуба и старого лака это был первый запах его детства. Ещё до моря, до казармы, до дизельной вони подводной лодки - была мастерская. Отцовская, а теперь его.

Андрей Петрович Бондаренко провёл ладонью по шершавой доске. Дуб был старый, выдержанный, ещё крымский, из-под Бахчисарая. Такой дуб не трескается в жару и не гниёт в сырость. Если с ним по-человечески - он тебя переживёт.

За окном мастерской, притулившейся к склону Корабельной стороны, висел севастопольский февраль - мокрый, ветреный, с рваными облаками над бухтой. С утра сыпанул снег, а к обеду уже растаял, оставив на брусчатке грязные лужи. Город жил своей обычной зимней жизнью: кричали чайки, гудели катера на рейде, ветер посвистывал в снастях. Обычный день. Почти обычный.

Бочка, которую Андрей чинил уже вторую неделю, была особенной. Её привезли из Массандры инвентарь ещё дореволюционный. В таких бочках выдерживали мускат для царского стола. Потом - для советского. Потом - для иностранных делегаций. А теперь бочка рассохлась, и виноделы попросили старого Бондаренко: «Петрович, спасай. Она ещё послужит».

Андрей заменил две клёпки, теперь подгонял обручи. Работа тонкая, почти ювелирная. Поспешишь - дуб треснет, и тогда всю бочку насмарку. Будешь слишком осторожничать - обруч не сядет плотно, даст течь. Нужно чувство металла и дерева, чувство меры.

Дед его, Захар Бондаренко, говорил когда-то: «Бочка, Андрюша, это, как держава. Клёпки - земли, обручи - закон и порядок. Одна клёпка выпадет и всё развалится. А обруч перетянешь - дерево лопнет. Надо с умом». Дед был бондарем потомственным, из-под Полтавы. В Крым перебрался ещё в двадцатых, когда в селе от тифа вымерло пол-улицы. Здесь и осел, здесь и сына вырастил - Петра, отца Андрея.

Радио в углу мастерской тихо бормотало. «Маяк» передавал что-то про рост промышленного производства, про какую-то Олимпиаду в Сочи. Андрей слушал вполуха. Потом начался выпуск новостей, и он насторожился.

«...Ситуация в Киеве продолжает обостряться. Столкновения на Майдане Незалежности перешли в острую фазу. Сообщается о применении огнестрельного оружия...»

Андрей отложил молоток, вытер руки ветошью и подошёл к приёмнику. Покрутил ручку громкости.

«...По предварительным данным, в результате столкновений погибли несколько десятков человек. Лидеры оппозиции обвиняют власти в силовом разгоне протестующих...»

- Доигрались, сказал он вполголоса.

За окном продолжали кричать чайки. Ветер трепал выцветший флаг Андреевского креста на соседском балконе - сосед, отставной мичман, держал флаг круглый год, невзирая на насмешки курортников. Солнце ненадолго выглянуло из-за туч, блеснуло по мокрой черепице, и снова скрылось.

Андрей прошёл в угол мастерской, где под брезентом хранились старые вещи. Откинул край. Под брезентом - деревянный сундук с облезшей краской. Он открыл его. Сверху лежал китель, аккуратно сложенный, пересыпанный нафталиновыми шариками. Погоны капитана второго ранга. Кортик в ножнах. Флотские ремни.

Он не открывал сундук уже года два, но сегодня зачем-то полез.

Пальцы сами нащупали альбом с фотографиями. Он достал его, раскрыл на середине. Снимок 1990 года: Северный флот, экипаж атомной подводной лодки К-119 «Воронеж». Молодые лица, форма, море за спиной. Вот он сам - тридцатипятилетний, подтянутый, с лейтенантскими звёздами на погонах. Рядом - друзья, товарищи. Половины из них он уже не видел. Кто-то уволился, кто-то уехал, кто-то спился в девяностые.

А подводная лодка К-119... Её разрезали на металлолом. Американцы дали денег, украинские власти подписали бумаги, и атомоход, прослуживший всего пятнадцать лет, пошёл под газовый резак.

Андрей помнил тот день, когда узнал. Он тогда уже был в Севастополе, служил в штабе Черноморского флота. Пришёл домой, сел у окна и молчал до ночи. Анна пыталась расспрашивать - он не отвечал. А потом сказал только одно: «Родину распродают».

Сейчас он сидел над старыми фотографиями и думал о том же. Киев горит. Майдан беснуется и кто бы ни победил в этой драке - флоту от этого лучше не станет. Флот всегда был разменной монетой.

Радио продолжало бубнить. Андрей выключил его.

В мастерской стало тихо. Только ветер посвистывал в щелях, да чайки кричали над бухтой.

Он вернулся к бочке, взял молоток, но работать уже не мог - мысли разбегались. Тогда он надел старую флотскую бушлатную куртку, вышел на улицу, закурил.

С Корабельной стороны открывался вид на Севастопольскую бухту. Серые воды, серые корабли у причалов, серое небо. На рейде стоял флагман - гвардейский ракетный крейсер «Москва». Андрей знал этот корабль ещё по прежней службе. Знал многих офицеров. Знал, о чём они сейчас говорят в кают-компании.

Телефон в кармане завибрировал. Анна.

- Ты где? - голос жены был встревоженным.

- В мастерской. А что?

- Ты новости смотрел?

- Слушал.

- Андрей... там страшное творится. Люди гибнут.

- Знаю.

- Ты домой скоро?

- Скоро. Закончу кое-что и приду.

Он убрал телефон, докурил сигарету, бросил окурок в жестяную банку у двери. Посмотрел ещё раз на бухту, на крейсер «Москва», на низкие облака.

Что-то надвигалось. Он чувствовал это спинным мозгом, как чувствовал когда-то приближение шторма в северных морях. Воздух менялся, давление падало, чайки кричали тревожнее обычного.

Шторм будет. Большой шторм.

Андрей вернулся в мастерскую, запер дверь на засов. Подошёл к бочке. Провёл рукой по дубовым клёпкам - плотно, крепко. Обручи сидят, как влитые. Ещё пара дней работы и можно отдавать виноделам. Будет служить.

«Одна клёпка выпадет и всё развалится», вспомнил он дедовы слова. Дед, Захар Трофимович, умер в 1978-м, когда Андрей ещё был курсантом. Он не застал ни перестройки, ни развала Союза, ни дележа флота и хорошо. Старый бондарь не узнал бы своей страны. А может, и узнал бы - только не обрадовался.

За окном темнело. Февральский день короток, особенно в такое время. Андрей зажёг лампу, сел на табурет, взял молоток.

Тук-тук-тук - дерево отзывалось глухо, утробно, как живое. Обруч садился на место, миллиметр за миллиметром.

В такие минуты он любил свою работу больше всего. Когда мир снаружи рушился, здесь, в мастерской, был порядок. Здесь вещи подчинялись рукам и разуму. Здесь из разрозненных частей собиралось целое.

Андрей работал до темноты. Потом погасил лампу, закрыл мастерскую и пошёл домой. Над Севастополем зажигались огни. Ветер усилился, гнал по улицам сухие листья и обрывки газет. Прохожих почти не было.

Он шёл и думал о Киеве. О том, что где-то там, в этом городе, живёт его дочь. Катерина. Шестнадцать лет. Последний школьный год. Она жила у сестры Анны, Оксаны, пошла в киевскую гимназию. Так получилось - Оксана предложила, Катя загорелась, Анна согласилась. «Столица, образование, перспективы», говорила тогда жена. Андрей был против, но спорить не стал и теперь...

Катя звонила нечасто. В последний раз - на Новый год. Голос был отстранённый, холодный. Говорила по-украински - подчёркнуто, почти демонстративно. Раньше такого не было. Раньше они всей семьёй говорили, как придётся - по-русски, по-украински, мешали языки, и это было естественно, как дышать. Теперь дочь словно проводила границу. «Тато» вместо «папа». «Дякую» вместо «спасибо». Он не обижался, он тревожился.

В доме горел свет. Андрей поднялся на второй этаж, открыл дверь.

Пахло борщом. Анна хлопотала на кухне. Она обернулась, услышав шаги, и он увидел её лицо - усталое, бледное, с красными пятнами на скулах. Плакала.

- Что? - спросил он, хотя уже знал ответ.

- Катя звонила. Кричала. Что мы имперцы, что Крым - украинская земля, что Россия - агрессор. Я не узнавала собственную дочь.

Анна опустилась на стул. Андрей подошёл, обнял её за плечи.

это не она, сказал он тихо. это ей в голову вложили.

- Какая разница, кто вложил? - Анна подняла на него глаза, она это говорит. Она в это верит. Андрей, она нас ненавидит.

Он не знал, что ответить. Сел рядом, взял её руку в свою.

Борщ тихо кипел на плите. За окном ветер гнул голые ветки платанов. Где-то вдалеке, на рейде, прогудел корабль.

Они сидели так долго, не говоря ни слова. Два немолодых человека в старом севастопольском доме, над которым сгущалась тьма.

А где-то далеко, в Киеве, их дочь смотрела в телевизор и повторяла слова, которые стали для неё правдой.

И надвигалась весна.

Сухая, ветреная, страшная весна 2014 года.

Часть 2. Язык

Анна проснулась рано, ещё затемно. За окном шумел ветер, дребезжало стекло в старой раме. Она полежала немного, глядя в потолок, где проступали тёмные разводы - прошлой осенью протекала крыша, Андрей латал, но до конца не доделал. Надо бы напомнить. Или самой взять рубероид и залезть. Она многое умела сама.

Рядом тяжело дышал во сне муж. Андрей в последние дни спал плохо - ворочался, скрипел зубами, иногда вскакивал среди ночи и шёл курить на балкон. Анна делала вид, что не замечает. За тридцать лет брака она научилась не лезть к нему, когда он переваривал что-то внутри. Переварит - сам расскажет.

Она тихо встала, накинула халат, прошла на кухню. Включила чайник. Достала чашку с отбитой ручкой - любимую, ещё из харьковской квартиры её родителей. Чайник зашумел, заглушая ветер.

Сегодня у неё лекция. Первая лекция после долгих выходных и она знала, о чём будут спрашивать студенты. Не о Шевченко, не о Лесе Украинке, не о программе. О Киеве. О Майдане. О том, что теперь будет.

Анна Игоревна Бондаренко, доцент кафедры украинской филологии Таврического национального университета имени Вернадского. Звучит солидно. Должность, звание, список публикаций, индекс цитирования. Всё это было важно когда-то. А теперь она смотрела на свою чашку с отбитой ручкой и думала: «Кто я теперь? Преподаватель украинской литературы в городе, который вот-вот станет российским? Враг народа? Предательница?»

Чайник закипел. Она заварила чай, села у окна.

Севастополь просыпался. Внизу, по Корабельному спуску, проехал первый троллейбус. Прошёл дворник с метлой. На балконе соседнего дома старуха в платке вывесила бельё, несмотря на ветер. Обычная жизнь. А где-то в Киеве - баррикады, стрельба, кровь.

И Катя.

Анна закрыла глаза. Вчерашний разговор до сих пор звенел в ушах.

Она позвонила дочери сама - хотела просто услышать голос, спросить, как дела. Катя ответила резко, почти враждебно и понеслось. «У вас там что, совсем совести нет? Вы хоть понимаете, что Россия это оккупант? Что Крым это Украина?» Анна пыталась что-то сказать - дочь не слушала. Она выкрикивала лозунги, словно заведённая. А в конце бросила: «Ты мне не мать, если поддерживаешь это».

И гудки.

Анна допила чай. Помыла чашку. Оделась, стараясь не шуметь. Андрей так и не проснулся.

Она вышла из дома, поймала троллейбус до Симферополя. Ехать долго, почти два часа. В салоне было холодно, пахло соляркой и мокрой одеждой. Пассажиры - в основном женщины с сумками, пенсионеры, студенты. Все молчали, но Анна чувствовала напряжение. Оно висело в воздухе, как тот самый ветер с моря, невидимое, но отчётливое.

Она достала конспект лекции. Тема: «Тарас Шевченко и формирование украинской национальной идеи». Она готовила эту лекцию месяц назад, ещё до всего. Тогда тема казалась важной, даже актуальной. Сейчас она перечитывала свои заметки и думала: «Как я буду это читать? Что я скажу им?»

Шевченко. Кобзарь. Поэт, которого считают своим и украинцы, и русские. Которого цитируют националисты и коммунисты. Которого при жизни гнали, а после смерти разобрали на цитаты.

Анна помнила, как отец Игорь Трофимович, харьковский инженер и убеждённый советский человек - читал ей перед сном «Садок вишневий коло хати». По-украински, с мягким харьковским выговором. Он не был националистом. Он был советским человеком, который любил стихи и ему было всё равно, на каком языке они написаны.

А потом, в университете, Анна попала на кафедру украинской филологии. Случайно - просто не хватило баллов на английскую, а украинская была ближе к дому и вдруг открыла для себя целый мир. Леся Украинка, Иван Франко, Панас Мирный, Григорий Сковорода. Она читала их ночами, и сердце замирало от красоты. Украинский язык был для неё не политикой, а чудом. Мелодией. Душой.

И вот теперь эту душу выворачивали наизнанку. Превращали в оружие. В дубину, которой били по голове всех несогласных.

- Симферополь, автостанция, объявил водитель.

Анна вздрогнула, собрала вещи, вышла. До корпуса университета - пятнадцать минут пешком. Она шла по бульвару Ленина, ёжась от ветра. Прохожие спешили по своим делам. На газонах чернел подтаявший снег.

У входа в университет курили студенты. Анна кивнула им, прошла в вестибюль, поднялась на третий этаж. Кафедра встретила её запахом пыли и старых книг. Дверь была открыта.

- Доброе утро, Анна Игоревна.

За столом сидела Лариса Петровна - заведующая кафедрой, сухая женщина лет шестидесяти с неизменным пучком седых волос на затылке. Она подняла на Анну глаза поверх очков.

- Доброе, Лариса Петровна.

- Вы сегодня по расписанию?

- Да. Шевченко, вторая пара.

Лариса Петровна помолчала. Потом сняла очки, протёрла их салфеткой.

- Анна Игоревна, я вас предупрежу. Обстановка в аудиториях нервная. Студенты разделились. Есть... горячие головы. Будьте аккуратны.

- Я понимаю.

- Не думаю, что до конца понимаете, Лариса Петровна вздохнула. - Мне уже звонили из ректората. Интересуются, кто из преподавателей какую позицию занимает. Вы же знаете, наш декан...

Деканом был Олег Степанович Гнатюк - человек, которого Анна знала десять лет. Когда-то они вместе писали учебник. Теперь он ходил с сине-жёлтой ленточкой в петлице и говорил о «русской угрозе» на каждом заседании.

- Я знаю, сказала Анна. - Я буду говорить только о литературе.

этого может не хватить.

Лариса Петровна надела очки и вернулась к бумагам. Анна поняла, что разговор окончен.

Она прошла в преподавательскую, села за свой стол. Достала конспект, перечитала. Потом взяла с полки томик Шевченко - потрёпанный, с пожелтевшими страницами. Тот самый, который подарил ей отец в день поступления в университет.

Она открыла наугад:

«Садок вишневий коло хати,

Хрущі над вишнями гудуть...»

И вдруг почувствовала, что к горлу подступает ком. Она захлопнула книгу, прижала её к груди и зажмурилась. Детство. Харьков. Отец читает стихи. Мама на кухне печёт пирожки. Новый год, ёлка, запах хвои и Катя, маленькая, в розовом платье, танцует под телевизор.

Всё это было и всё это куда-то ушло.

Прозвенел звонок. Анна встала, взяла конспект и томик Шевченко. Вышла в коридор, где уже толпились студенты.

- Анна Игоревна, а вы слышали? В Киеве опять стрельба.

- Анна Игоревна, а правда, что в Крыму будет референдум?

- Анна Игоревна, а вы за Россию или за Украину?

Она остановилась и подняла руку.

- На лекции. Все вопросы - на лекции.

Она вошла в аудиторию. Студенты расселись. Анна встала за кафедру, открыла конспект. Сделала глубокий вдох.

- Сегодня мы поговорим о Тарасе Григорьевиче Шевченко...

И началась лекция. Она говорила о жизни поэта - о крепостном детстве, о выкупе из неволи, о Петербурге, о ссылке. Говорила о его стихах - о «Кобзаре», о «Гайдамаках», о «Сне». Студенты слушали. Сначала тихо, потом начали задавать вопросы.

- Анна Игоревна, а правда, что Шевченко ненавидел русских?

Вот он. Тот самый вопрос, которого она боялась.

Анна помедлила. Посмотрела на студента - молодой человек с жёлто-голубым браслетом на запястье. Глаза горят. Ждёт ответа.

это сложный вопрос, сказала она. - Шевченко много страдал от российской имперской власти. Он был сослан за свои стихи. Он имел право ненавидеть, но он писал и о любви и о Боге и о своём народе - не против кого-то, а за свой народ. Нельзя сводить великого поэта к одному чувству.

Но он же писал про «москалів поганих»! - не унимался студент.

- Писал, Анна кивнула. - А ещё он писал по-русски. У него есть повести на русском языке и дневник и он дружил с русскими писателями. С Жуковским, с Тургеневым. Он был сложным человеком., как и все мы.

В аудитории зашумели. Кто-то поддержал студента, кто-то - Анну. Разгорелся спор, и она поняла: лекция превращается в политический митинг.

- Тихо! - Анна повысила голос. - Мы здесь не для того, чтобы спорить о политике. Мы здесь, чтобы говорить о литературе. Если вы хотите спорить идите на площадь. А здесь - аудитория. Здесь мы думаем головой, а не горлом.

Студенты притихли. Тот парень с браслетом насупился, но замолчал.

Анна продолжила лекцию. Она говорила о поэтике Шевченко, о его образах, о его влиянии на украинскую культуру. Говорила ровно, спокойно, стараясь не выдать волнения и только когда прозвенел звонок, она позволила себе выдохнуть.

Студенты расходились. Некоторые благодарили, некоторые выходили молча, с каменными лицами. Парень с браслетом задержался у кафедры.

- Анна Игоревна, сказал он тихо, вы хороший преподаватель, но вы не понимаете. Сейчас не время для литературы. Сейчас время выбирать сторону.

- Я уже выбрала, ответила Анна, глядя ему прямо в глаза. - Я выбрала истину. А истина всегда сложнее, чем лозунги.

Парень усмехнулся, покачал головой и вышел.

Анна осталась одна в аудитории. Села за стол, обхватила голову руками. Ей хотелось плакать, но она не могла. Слёзы кончились ещё вчера, после разговора с Катей.

Она достала телефон. Посмотрела на экран. Ни одного пропущенного. Катя не звонила.

И тогда Анна сделала то, чего не делала уже много лет. Она открыла томик Шевченко на форзаце - там, где отец оставил дарственную надпись тридцать лет назад.

«Доню, читай і пам'ятай: хто забуває минуле, той не має майбутнього. Люби свій народ, але не ненавидь інші. Бо ненависть - це отрута, яка вбиває того, хто її носить у серці».

Она перечитала эти слова трижды. Потом закрыла книгу, положила в сумку и вышла из аудитории.

В коридоре было шумно - студенты спешили на перемену. Анна прошла сквозь толпу, ни на кого не глядя. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу.

Ветер усилился. Он нёс с моря запах соли и водорослей. Анна подняла воротник и пошла к автостанции. Ей нужно было домой, в Севастополь, к мужу, к тишине. Туда, где ещё можно было делать вид, что мир не рушится.

Но она знала: больше не получится.

Мир уже рушился. Прямо сейчас и нужно было выбирать, на каком обломке ты останешься.

Часть 3. Забой

Глубина - восемьсот сорок метров. Температура - плюс тридцать восемь. Влажность - под сто процентов. Воздух тяжёлый, густой от угольной пыли, он забивает лёгкие за первую же смену, а потом остаётся там навсегда. Шахтёры шутят: угольная пыль это такой витамин, без него уже не можешь.

Алексей Андреевич Бондаренко спустился в забой в шесть утра., как обычно. Клеть ухнула вниз, заскрежетала направляющими, и дневной свет исчез, сменившись желтоватым мерцанием ламп на касках. В клети - двенадцать человек. Все знакомые: кто-то с его участка, кто-то с соседнего. Лица у всех серые, усталые, хотя смена только началась. Усталость здесь накапливается не за день - за годы.

- Слыхал, Лёха, что в Киеве деется? - спросил кто-то в темноте.

- Слыхал, коротко ответил Алексей.

- Говорят, опять стрельба. Бандеровцы власть берут.