Подружки всех родов и безобразий из Люсиного эскорта были также убраны угрюмым джентльменом Гайкой практически сразу после условной конфирмации новой королевы его сердца. Одних кикимор просто разогнал, других – раздал скучающей братве. Велел пацанам не скупиться и по возможности ни в чём прошмандовок не обижать, безобразиями до смерти не загонять. Его быки на тех страшилках из бузины, конечно, не женились, но всё же потратились немало, уж больно алчные экземпляры присасывались к Люсико-джан. Главный куш, вне всякого сомнения, всё ещё того стоил, но он им не принадлежал и потому утешения от формальной близости к ней пока что было мало. Каждый браток примерно так размышлял при этом – все эти тёрки возникли лишь до поры до времени, а там, глядишь, их вожак сам дырку в боку получит и тогда чересчур лакомый товар вновь поступит на распродажу. Только вот кто его захочет тогда, поюзанного?!

На контрасте со всем этим конченым отребьем Люсико-джан долгое время и в самом деле смотрелась, словно подарочная куколка из сказки. Настолько хороша оставалась собой, что сам предводитель группировки Гайка Мартиросян практически сразу и почти целиком потерял голову от непрерывного рядом с ней пребывания. Индуцировался, схватил чрезмерную дозу. Поэтому всё же порешил упоротый бандюга жениться, притом как бы на полном серьёзе. Для этой цели он срочно вызвал из нагорной Армении сначала папу, бывшего геодезиста Хачика, некогда почему-то работавшего в местах не столь отдалённых. Тот заявился настолько быстро, как будто за ближним углом стоял и чем-нибудь торговал.

Потом к месту разворачивающихся событий была доставлена и «мама Нашхун», великая, как сын представил её своей будущей невесте, не то поэтесса, не то природная сказительница из мест обитания самых голосистых в мире карабахских ишаков. Когда геодезист Хачик встречал свою замечательную супругу, она, утомившись после дальнего странствия, вместе с мужем зашла в привокзальное кафе подкрепиться перед визитом к попавшимся к ним в оборот русским лопухам и предполагаемым сватам. По-русски поэтесса не говорила и почти не понимала, однако буфетчице всё-таки высказалась:

– Адын кофэ!.. – И замялась в поисках новых слов.

Буфетчица радостно оживилась и выдала на все столики в кафе, обращаясь к другим посетителям:

– Вот смотрите, совсем приезжая, а правильно назвала кофе. Именно в мужском роде. Не то, что вы, образованные наши: «Одно кофе, одно кофе!..».

Хачик гордо добавил:

– А чего вы хотели?! Моя жена самая грамотная во всём Карабахе!

После чего мама Нашхун всё же нашлась и докончила:

– И адын буличка!

Прибыв на место схватки сватовства, начали братья армяне столь же грамотный штурм русской цитадели в лице не столько самой Люси, сколько теперь её родителей и бабушки, тоже в прошлом преподавательницы вуза. Свататься так свататься, всё как положено в условиях всеобщего дефицита завидных женихов, но по схеме веками апробированного мезальянса: «чёрный верх – белый низ». Чабаны к профессорам. Полная гармония. Люси, к тому времени в широких уголовных кругах будучи в статусе Люсико-джан, не удержалась первой. Видимо незадолго до событий описываемого эпохального сватовства куколка в прямом смысле оказалась «белым низом». Профессорская крепость явно пала раньше и теперь в пролом крепостной стены хлынули превосходящие и соответственно непрерывно галдящие силы противника. Сил оторвать кочевников от себя почти ни у кого не находилось. Казалось бы, совсем немного оставалось для того, чтобы и над всей белой русской цитаделью взвился флаг очередного торжества «чёрного верха».

Буквально схваченные за горло будущие сваты, родители Люси, некоторое время пребывали в полной растерянности от такого натиска. Сама их доча видимо и вправду потеряла голову от тёмного рыцаря бандитских переулков, как и он от неё, во всяком случае, по его словам. Плохие мальчики всегда и больше всех нравились хорошим девочкам, профессорским дочкам в особенности. Так случилось и на этот раз. Чем хуже был мальчик, тем выше у него становились шансы изгадить самую чистую и беспорочную девочку. Ничего не поделать – закон бытия. У бандита Гайки имелись для этого наверно все сто процентов. Поэтому его гнусная ухмылка и была такой торжествующей.

Ещё бы не лестно было достойному представителю коренного народа из малой Азии практически беспрепятственно овладеть воздушной северной красавицей, а теперь вот-вот сломить и её заумных предков, хозяев просторной квартиры в центре огромного города. Апофеоз нарастающего алчного сватовства нарастал со страшной силой и непременно должен был завершиться настолько грандиозной послесвадебной кульминацией, что от неё наверняка бы содрогнулись устои мироздания, а многочисленные лепестки белых роз на предстоящем брачном ложе добровольно и поспешно утрамбовались до положенного состояния в положенных местах и остальных примыкающих локациях.

Острие главного удара приходилось на Люсиного отца, профессора местного университета, конечно, не настолько грамотного как мама Нашхун, и поэтому крайне уязвимого. Дочка сходу принялась донимать папу истеричными мольбами срочно прописать у них в квартире бедных и несчастных, гонимых отовсюду армян. Люсин родитель, даром что сам вёл курс эволюционной морфологии, в перипетии трагического исчезновения армянской популяции с лица Земли почему-то не вник, зато в другом проявил себя крайне непрактичным и даже несообразительным. Он был из ряда мудрецов, которые как-то так умудрялись на каждом шагу. Наглая практичность тупых жужелиц, спустившихся с гор за солью, легко пробила излишнюю в таких делах мудрёность университетского умника. И тогда поплёлся профессор Пирогов в своё домоуправление, а потом и в паспортный стол. Стал просить прописать на своей жилплощади беглого армянского геодезиста Хачика, папу жениха Гаика, а также и его маму – неизбывную гордость всего карабахского национального эпоса по имени Нашхун.

В домоуправлении и паспортном столе настолько поразились дури замороченного русского мужика, к сожалению доктора наук и профессора, что даже пальцами у виска забыли ему покрутить, а так и сидели, оцепенев и с раскрытыми ртами. Мол, даже такое бывает?! Чудны дела твои господи! В завершении просветительских переговоров перемудрившему мудрецу всё-таки отказали. Нашли способ хоть как-то спустить на тормозах очевидно назревавшую у него жилищную трагедию. Полностью замороченному профессору разрешили только временную, на полгода регистрацию и лишь одного Хачика. «Потом – сказали в управлении – не будете знать, как благодарить нас за это!». Это на папу произвело серьёзное впечатление. Воротившись, на шею нетерпеливым сватам бросаться передумал, тем более кричать при этом: «Спасители вы наши!». И те сразу всё поняли: прозрел скотина, раньше времени. Эх, надо было его туда самим сводить и под крепким чабанским присмотром! Чтобы никто и не гавкнул под руку!

Мама Нашхун во время всех перипетий явно унизительного для неё сватовства держалась стойко, подбадривая себя стихами и балладами собственного сочинения, негромко напеваемыми под нос. Однако потом, узнав об отказе в постоянной регистрации, сразу перестала излагать миру свои бессмертные вирши. Карабахская мама страшно обиделась и, не мешкая, отбыла назад за Кавказский хребет слагать новую легенду о чёрной неблагодарности теперь белых туземцев, в лице Люсиных родителей, не оценивших всей героической жертвенности её собственного семейства, почти согласившегося было породниться с такими баранами.

На посошок она произнесла нечто гневное по-армянски, на что несостоявшийся папа Хачик покраснел и впопыхах сказал ей по-русски: «Зачем ты так?! Они ни в чём не виноваты! Старались же!». Затем спохватился и перевёл остолбеневшей жене свою реплику за дружбу народов надёжный оплот. Вроде как, это тебе не «кофэ» с буличкой!

Их сын Гайка тоже сначала дико расстроился, но потом решил превратить ускользающую русскую красавицу в самую статусную из своих наложниц. Сам он по-прежнему обитал в иных, недоступных простым смертным сферах бытия, а вот самый заплёванный торгаш с рынка, его папа явочным порядком спокойно втиснулся в семью русских интеллигентов и стал там кататься как ишачий сыр в масле. Новые сожители деликатно обращались к нему – Хач Саркисович, хотя сам он с непривычки протестовал и предпочитал, чтобы и здесь кликали его как в нормальных торговых рядах – исключительно по творческому псевдониму Хачик. Люсиному папу такое было страшно невдомёк, потому что ранее он всегда считал, что «Хачик» это русское народное ругательство. Оказалось же, что этих шельм так пометил ещё всевидящий господь бог. Кто бы мог подумать?!

В отсутствие гордой и чересчур зоркой мамы Нашхун Хачик Саркисович видимо пользовался у торговок немалым авторитетом, а также довольно существенными преференциями, выражавшимися в некотором количестве отборной «пересортицы», которую он иногда широким жестом выставлял на общий с профессорами обеденный стол. Спустя время он сам же и оценил свой вклад в продовольственную безопасность постепенно и неуклонно обживаемой семьи. Принялся заявлять, что всех тут кормит, тянет на себе и ему сильно невдомёк, как они до его появления не умерли с голоду. Продукты Хачик и вправду приносил, хотя и немного, но почти всегда отличного качества. Марку не терял. Порой за неделю, а то и за две, до их массового появления в продаже. С завидным чувством исконного самоуважения Хач Саркисович при этом заявлял, что, например, настоящие грунтовые, а не тепличные помидоры самыми первыми в городе появляются именно у него. Даже у прокуроров их нет, а у Хачика есть, вот так. Это Хачик, в частности, выяснил во время нового вызова его к районному прокурору по поводу очередных мутных дел его сына Гайки, опять схваченного стражами порядка во время проведения оперативных мероприятий на территории рынка.

Собираясь к прокурору на допрос, Хач Саркисович весьма продуманно оделся в неизвестно где подобранные живописные лохмотья, которыми бы наверно и бомжи побрезговали. Расчёт состоял в том, чтобы предстать пред Оком Саурона в наиболее невзыскательном виде, то есть, с намёком, что больше с него взыскивать будет нечего.

Для безоговорочного достижения требуемой степени убедительности, для смазки и полезного контраста всё же необходим был и некий восточный дар власть предержащему, пусть небольшой, но обязательно очень приятный и полезный. Таковой оказалась нетленная мудрость веков, намертво закрепившаяся в армянских генах ещё со времён их древнего царства Урарту. Заходя на поклон к прокурору, хитроумный Хачик держал в руках большую плетёную корзину действительно грунтовых, замечательно, как в августе пахнущих армянских помидоров. Таких не найти было нигде, тем более в промозглом месяце марте. Месседж Хачик организовал такой, мол, вот и всё, что у нас есть, примите от чистого сердца. Практически любое, даже неживое прокурорское сердце должно было обязательно дрогнуть и смягчиться при виде оборванного несчастного старика, принёсшего в качестве искупительного дара за грехи сына столь замечательную метровую чашу с дарами субтропической армянской природы. От жалости пополам с великодушием обязательно встрепенулось бы, да и отпустило блудного папу обратно в торговые ряды его стихии. Как только что пойманного сомика. И действительно, что с бедного армянина взять, кроме корзины помидоров, ненароком оставленной где-то там у секретарши за шкафом. Так что розыск с Гайки и на этот раз сняли. Один – ноль, в пользу сборной Урарту.

Папе Люсиному армянский папа, удовлетворённо снимая отработанные сценические тряпки, пояснил, назидательно приподняв почему-то средний палец: «Перед властью надо уметь правильно показываться. Этому искусству требуется всю жизнь учиться!». Люсин папа сильно приуныл, потому что сам бы так никогда не смог, даже если бы стал членом-корреспондентом Академии наук. В армяне его тоже бы не приняли, таким следовало родиться, переучиваться тоже было не вариант, хотя бы из-за дефицита остающегося жизненного ресурса. Посему перспектива дальнейшего жизненного устроения у него сильно туманилась и даже мрачнела.

В данном отдельном случае долго дружба столь разных народов продолжаться никак не могла. Прежде всего, неумолимо заканчивался срок шестимесячной регистрации Хача Саркисовича в квартире профессора эволюционной морфологии и генетики. Несостоявшиеся русские родичи держали круговую оборону, намереваясь во что бы то ни стало выпереть любимого Хачика. От напряжения что-то слегка прозванивалось в воздухе и начинало потихоньку осыпаться. Напряг рос и рано или поздно должен был разрешиться серебряный гонгом завершения очередного этапа нетленной дружбы народов. Он должен был возвестить не только очередной бесславный конец межэтнического взаимодействия, но и завершение слишком доброй и потому чересчур бестолковой юности красавицы Люси, почти столь же умной, как и её папа профессор. По ней в отчаянной безнадёге продолжали сохнуть многие нормальные парнишки, но то ли сами не решались приблизиться, то ли бандиты по-прежнему жёстко отгоняли их от девочки, давно и, как им казалось, надёжно заловленной ими в красивую снаружи уголовную клетку.

Хотя срок регистрации в квартире обречённых на гостеприимство болезненно деликатных хозяев, попавших к армянам в разработку и кабалу, давно вышел, настырный гость нисколько не собирался покидать облюбованную малину в центре города. Уходить из настолько питательного места гордый, но всё же пустивший здесь корни азиат не собирался вовсе. Явочным порядком, фирменным буром торговец Хачик влезал в прижизненные почётные члены семейства вузовских преподавателей. Сатана, который когда-то самого Гитлера выгнал из художественной школы для его великих и страшных дел, тут наверняка спасовал бы, не посилил выставить слишком пригревшегося на вкусной поляне доброго армянина. Гитлера – может быть и да, но только не приветливого Хачика, лучшего друга всех русских прокуроров, а заодно и русских профессоров.

Хозяева собирались вешаться от ужаса нескончаемой дружбы народов. Жуткая тягомотина с чуждым, крайне бескультурным, неопрятным пожилым человеком в семье родителей попавшейся на мякине девчонки тянулась до тех пор, пока иногда приходящая к ним в гости Люсина бабушка, видимо тоже когда-то пострадавшая от дружбы народов, по-настоящему не взялась за это дело. Пока у старушки не лопнуло терпение при виде наглой физиономии, и не думающей убираться прочь. Бабуля однажды рассвирепела, схватила мокрую тряпку и с силой отхлестала прилипшего кавказского гостя, а потом, не медля, и за порог выгнала со всеми манатками, словно назойливую муху. Без старой закалки Люсиной бабушки, давно усвоившей истинную цену той самой не к ночи будь упомянутой дружбы народов, Люсины родители страшно мучающиеся от своей мягкотелости, ещё неизвестно сколько продолжали бы страдать от Хачика, сущего наказания неизвестно за какие грехи.

Уходя к себе домой, бабушка так высказалась внучке: «Запомни, Люсенька, свобода это всегда уметь твёрдо выговаривать слово «Нет» и выгонять любого пристающего и влезающего к тебе хама. Иначе жизни никому не будет! Прежде всего, тебе самой».

Однако окончательно гонг судьбы вдарил по всем мозгам и полностью отрезвил, лишь когда Люсин папа перед поездкой на дачу решил заехать на рынок, крышуемый бандой несостоявшегося жениха его дочери – Гаика (по прозвищам Гай Юльевич или Гайка, которые ему дал несостоявшийся, но ещё считавшийся умным тесть). Свою «Ладу» отец оставил на стоянке возле рынка, а сам пошёл закупаться семенами и ядохимикатами для сада-огорода.

Если бы он промедлил выйти из ворот рынка, сделал это хотя бы тремя минутами позже, больше своей машины профессор эволюционной генетики и морфологии не увидел бы никогда. Легко вскрытое чудо российского автопрома пятеро весёлых и добрых джигитов во главе с Гайкой непринуждённо выкатывали на трассу, готовясь либо укатить подальше, чтобы спокойнее разобраться с нею или эвакуировать ещё дальше на разборку до деталей. Не исключено, что и сразу всею шоблой могли рассесться внутри, вырвать из замка зажигания два главных провода, кинуть их на массу, завестись и быстро умчаться своим ходом.

Итак, вот она – картина маслом. Армяне шумною толпою толкали задом паровоз. Весело, с дружескими шутками и смехом. Можно было подумать только то, как оно и выглядело со стороны. Естественно и непринуждённо друзья помогают приятелю толкнуть не заводящуюся тачку. Делов-то! Кто и чего заподозрит?!

Увидев несостоявшегося тестя Гай Юльевич, точнее, Хачикович, будучи действительно матёрым бандюганом, всё сразу просёк, но нисколько не растерялся. Он приветливо но криво поздоровался, стал объяснять, что увидел машину будущего тестя вскрытой и решил на всякий случай отогнать её на другую, более надёжную стоянку. После этого остальные братья уголовнички закавказского происхождения чрезвычайно быстро рассосались, кто куда, как и не было тут никого, только хвосты мелькнули за углом. Гайка, из-за своего бандитского высокомерия не знавший даже, как выглядит машина Люсиного отца, по-прежнему оставался до предела невозмутимым и потрясающе наглым. До какой же степени нужно было быть переполненным чувством презрения даже к хорошо знакомым людям, чуть было не ставшим твоими родственниками!

Бывший жених только наклонился к уху Люсиного отца и сердито, даже обиженно высказался: «Так всё-таки нельзя, Иван Матвеевич! Нужно было заранее предупредить меня, как выглядит ваша машина. Больше так не делайте!» И ушёл, независимо помахивая ключом и брелком от сверкающей чёрным глянцем «БМВ», стоявшей неподалеку. Ошеломлённый Люсин отец только и смог виновато вымолвить вслед: «Откуда я мог знать, чем ты на самом деле промышляешь!». «Зря! – Насмешливо обернулся Гайка. – Тогда хотя бы дочку свою поставил на сигнализацию! Раньше надо было соображать, раньше! Теперь поздно. Скажи спасибо, что пока на запчасти её саму не разбираем, что пока всех удерживаю. Но рано или поздно разберём, вот увидишь! Вы ещё ответите мне за слёзы мамы Нашхун!».

И тут профессор эволюционной морфологии и генетики понял, что далеко не всех доисторических чудовищ он успел изучить. Что самого страшного тираннозавра как-то упустил. Или его ещё наука не описала.

После настолько впечатляющего афронта со стороны судьбы все женихания бандита к Люси естественным образом прекратились – то есть, полностью и бесповоротно. Чётко в день попытки угона несостоявшимся женихом машины несостоявшегося тестя. У всех на всё раскрылись глаза, даже у изредка всё ещё рыдающей Люси. Эта дурочка ведь даже перекрасилась в чёрный цвет, чтобы понравиться родителям жениха, сойти за свою ишачку.