– Наверное, прав был Ликург – легендарный законодатель в Древней Спарте, – сказала со вздохом Галина Еремеевна. – Он считал, что родитель не вправе распоряжаться воспитанием своего ребенка. Это должны делать другие… Поверь, Захар, в школе я знаю, как вести себя. А с Володей… Понимаешь, он для меня сын. Сын, а не ученик! И я забываю, что я педагог…

«Да, – думал Захар Петрович, – чтобы быть наставником, нужна, видимо, объективность. Может ли она быть у родителей?..»

Приехали на вокзал за пять минут до отхода поезда. Измайлов поднялся в нагретый солнцем и дыханием вагон. По коридору ходили горячие сквозняки, и двери во всех купе были открыты.

Проходя по коридору, Захар Петрович увидел своего шофера. Май стоял на раскаленном асфальте перрона и махал рукой на прощанье. Измайлов показал ему жестом, что он может ехать, хотя знал: Май обязательно дождется отхода поезда.

Вдруг Захара Петровича окликнули:

– Категорически вас приветствую!

Это был Павел Васильевич Грач, заместитель директора машиностроительного завода. Измайлов поздоровался с ним. Выяснилось, что он едет в соседнем купе.

Захар Петрович зашел в свое. Двое его попутчиков были на месте. Один из них – мужчина лет тридцати пяти, в вельветовых брюках и легкой рубашке, походил лицом на артиста или художника: вольность в прическе, едва насмешливый взгляд с заметно проскальзывающим превосходством.

На верхней полке лежали его гитара и спортивная сумка.

У столика сидела женщина. В простеньком платьице, со старомодной прической. Волосы, видимо подкрашенные хной, на концах были рыжими, а к корням серебрились седыми нитями. Женщина смотрела в окно.

Захар Петрович поздоровался – обыкновенная вежливость. Мужчина ответил тем же. Женщина, бросив на Измайлова недолгий взгляд и кивнув, снова отвернулась к окну.

Не успел Захар Петрович пристроить свой чемоданчик под столик, как появился еще один пассажир. Запыхавшийся мужчина лет сорока пяти, в соломенной шляпе и с пухлым портфелем желтой кожи. Лицо у него было какое-то бугристое, с крупными порами, под глазами мешки.

– Слава тебе господи! – плюхнулся он на сиденье. – Думал, опоздаю! – Он стал обмахиваться соломенной шляпой. – Мне сегодня надо в Рдянск позарез. Да еще успеть на автобус в Светлоборск, – зачем-то сообщил он и добавил: – Разрешите представиться. Рожнов. Николай Сидорович.

– Альберт Ростиславович, – охотно назвался мужчина в вельветовых брюках.

Женщина буркнула свое имя. Кажется, Марина. Измайлов не расслышал.

– А вас как, простите? – обратился к нему Рожнов.

– Захар Петрович.

– Очень приятно, – наклонил голову Николай Сидорович. – Вот, значит, и познакомились… А как же… – словно бы оправдывался он. – Едем вместе. – Он достал из портфеля термос, поставил на столик и продолжил: – Ну и парит! Непременно будет гроза!

– Это уж точно, – сказал Альберт Ростиславович, томящийся, видимо, от скуки в вагоне и желающий вступить в разговор.

Павел Васильевич Грач стоял в коридоре напротив двери их купе и, очевидно, ждал, когда выйдет Измайлов – поговорить.

Поезд плавно качнулся. Что-то тихо громыхнуло под полом. Вагон скрипнул цельнометаллическими боками. Поплыли назад кирпичное здание, водонапорная башня, раскидистый тополь.

– Ну, поехали, – обрадованно произнес словоохотливый Рожнов. – Хоть посвежеет чуток…

Захар Петрович вышел в коридор.

– У вас в купе повеселее, – сказал Грач. – А у меня ребеночка укладывают спать… В отпуск? – поинтересовался он.

– В командировку.

– Я – в отпуск. В Южноморск. Ну и дельце, там одно. Хочу попутно устроить – заказ разместить. Думаем на территории завода мемориал сделать. В память погибших на фронте работников завода. Соорудим стену, а на ней барельефные портреты наших героев. И вверху бронзой – «Никто не забыт, ничто не забыто».

– А почему именно в Южноморске? – несколько удивился Измайлов.

– Там специалисты хорошие… А у нас там неплохие связи. Дело серьезное. Не хочется абы как. Увековечить, так по-настоящему. Со всех точек зрения. Тут самодеятельность не пройдет… И завод наш на виду. Что ни говори, а Глеб Артемьевич молодец! Вот это руководитель! С размахом! Умница, думает по-современному. А ведь вышел сам из рабочих! Прошел все ступеньки. Знает, что почём.

И Захар Петрович в это время тоже думал о директоре завода Самсонове.

– Энергичный, это верно, – кивнул он.

Глеба Артемьевича прислали из Рдянска, их областного центра. Он был из той категории людей, что производят приятное впечатление с первого знакомства. С открытым волевым взглядом, всегда стремительный и скорый в решениях, одетый по самой последней моде, Самсонов быстро стал заметной фигурой в городе. Да и работы развернулись невиданные по здешним масштабам. Понаехали строители, монтажники, завезли горы оборудования.

Скоро Глеба Артемьевича знал в лицо, наверное, каждый городской мальчишка. Частенько директор сам сидел за рулем персональной «Волги» и неизменно присутствовал на матчах, в которых принимала участие заводская футбольная или хоккейная команда. А тех, кто работал на машиностроительном, стали называть «самсоновскими».

Что касается Павла Васильевича, то он был заместителем директора еще при двух предшественниках Самсонова. Через полгода у Грача наступал пенсионный возраст, но он, кажется, не собирался расставаться с работой.

– Скажу вам по секрету, Захар Петрович, – заговорщически подмигнул Грач, когда за окном вагона промелькнул складской двор завода, – мы такое задумали!

– Интересно, – изобразил на своем лице любопытство прокурор.

– Категорически! – продолжал восторженно Грач, употребляя свое любимое словечко где надо и не надо. – Будем строить спортивный комплекс! Стадион, крытый бассейн и все такое прочее… Каково, а?

– По-моему, отлично, – ответил Измайлов.

Этот «секрет» не далее как два дня назад Захар Петрович узнал в горисполкоме.

Проводник, переходивший из одного купе в другое, добрался и до них.

– Прошу билетики, – сказал он, устраиваясь на сиденье и разворачивая свою истрепанную клеенчатую сумку с кармашками.

Измайлову пришлось войти в купе. Грач последовал за ним.

– Возьмите и у меня заодно, – сказал он проводнику. – Я в соседнем.

Собрав билеты, проводник ушел.

– Сейчас бы холодного боржомчику, – мечтательно произнес Павел Васильевич.

– Лучше чаю, – откликнулся Рожнов, отвинчивая крышку термоса.

– В этакую жару? – удивился Грач.

– Вот именно, – серьезно сказал Николай Сидорович. – Горячего и непременно зеленого. – И, видя недоверчивое лицо Грача, продолжил: – На себе испытал. Пришлось пожить в Средней Азии. Не поверите, сорок градусов в тени, а узбеки в ватных стеганых халатах пьют из маленьких пиалушек обжигающий чай… Холодную воду – ни-ни!

– Бог ты мой, да еще в халате? – покачал головой Грач.

– Веками местными жителями проверено… Мы, русские, разденемся до пояса, все время плещем на себя из арыка, и ничего не помогает. Ад кромешный, скажу я вам! А им хоть бы хны… Между прочим, читал недавно в журнале, ученые установили, что от чая понижается температура всего тела, а от холодной воды – только полости рта… Хотите попробовать? – предложил он Павлу Васильевичу.

– Уговорили, – согласился тот.

Рожнов налил ему чаю. И оглядел присутствующих:

– Может, еще кто пожелает? Как наша дама?

Женщина, бросив негромкое «Спасибо», так же сосредоточенно продолжала смотреть в окно.

«Странная какая-то», – подумал про нее Захар Петрович.

Выпив, кажется, без всякого удовольствия чай, Грач вернул крышку от термоса хозяину, из вежливости все-таки поблагодарив его.

– Что ж, товарищи, так и будем скучать? – весело спросил Николай Сидорович. – Нам ведь еще ехать и ехать… Перекинемся в дурачка, а?

– Это пожалуйста, – охотно откликнулся Альберт Ростиславович.

– В дурачка так в дурачка, – согласился и Грач.

– А вы, Захар Петрович? – спросил Рожнов.

– Благодарю, не хочется, – отказался Измайлов.

Он не был любителем такого времяпрепровождения.

На предложение присоединиться к играющим женщина тоже ответила отказом.

Альберт Ростиславович снял с полки свою спортивную сумку, поставил на пол, на нее пристроили портфель Рожнова и раскинули потрепанную колоду карт. Чтобы не мешать, Захар Петрович вышел в коридор.

Поезд шел по зеленому коридору елей. На их тяжелых лапах висели гирлянды прошлогодних коричневых шишек. В окно врывался смоляной дух прогретого леса. Мерный перестук колес успокаивал. Захару Петровичу нестерпимо захотелось прилечь и, не думая ни о чем, погрузиться в блаженную истому. Несколько дней подряд он спал по три-четыре часа, а в последнюю ночь и вовсе не сомкнул глаз – готовил доклад. Но не пойдешь же в купе, не попросишь попутчиков прекратить игру.

А его спутникам, по всему видать, было весело: резались в дурачка с шутками и прибаутками. Грач уже со всеми перезнакомился, то и дело слышалось его любимое «категорически».

Захар Петрович не выдержал, присел на откидной стульчик, прислонился к стенке и прикрыл глаза. В голове поплыли неясные образы, накатила дрема.

– Захар… – словно издалека донесся до его сознания женский голос. Знакомый, но давно уже забытый голос, который когда-то снился ему по ночам.

«Заснул я, что ли?» – встряхнулся Измайлов, открывая глаза.

Рядом стояла женщина. Из его купе. Она держала в руках сумочку и смотрела на него.

– Не узнал? – спросила женщина.

Измайлов удивленно разглядывал ее. Куриные лапки морщин возле глаз, седина, пробивающаяся сквозь краску, симпатичные сережки…

И вдруг его словно ударило током.

– Марина? – воскликнул он.

Грустная улыбка коснулась ее губ, заиграла ямочками на щеках.

И вот эти ямочки словно открыли какой-то шлюз в нем, через который хлынули воспоминания.

Девичье лицо с серыми лучистыми глазами, чистоту и юность которого оттеняла белая медицинская шапочка, стройная фигурка в белом халате…

Перед ним, словно наяву, возникла та девушка, которую он последний раз видел в далеком Дубровске много лет назад…

– Неужели ты? – спросил Захар Петрович. Сонливость как рукой сняло.

Она кивнула. Растерянная и радостная оттого, что он ее узнал.

– Ну, здравствуй, – произнесла Марина, подавая ему руку.

– Вот это встреча! – Измайлов пожал ее руку, сухую и шершавую, почему-то боясь слишком долго смотреть на Марину, чтобы не выдать своих чувств.

«Боже мой! – думал он. – Неужели и я так изменился? Эти морщины, седина… А в общем-то еще симпатичная…»

– Как ты тут?.. – спросил он, не договаривая слово «очутилась».

– В Зорянске свекровь живет. Мать мужа. Ездила навестить. Болеет…

– А живешь где?

– В Рдянске… Значит, не узнал? – грустно укорила она.

– Да и ты ведь сразу тоже… – оправдывался он.

– Я тебя еще в Зорянске видела. С сыном. Сразу узнала.

– А почему не подошла?

– Зачем? Я и сейчас сидела, мучилась – выйти или нет. – Она зачем-то оглянулась. – Еще подумают бог знает что. А при твоем положении… Прокурор!

– О чем ты говоришь? – поморщился он. – Познакомил бы тебя с сыном.

– И что бы ты ему сказал, интересно?

– Имеет ли это значение? – Он усмехнулся. – А раньше ты была бедовая…

– Жизнь научила осторожничать, – вздохнула она. – Да и жена у тебя, говорят, ревнивая.

«В Зорянске все всё знают», – с досадой подумал Измайлов.

– Сколько лет мы не виделись?

– Много, Захар…

– Да-а, – протянул он. – Золотое было время. Молодость.

За окном кружились в хороводе березы. В вагоне стало светлее от их белоствольной чистоты.

Захар Петрович вдруг представил себя застенчивым подростком с охапкой сирени в руках, сорванной тайком в заброшенном монастырском саду, с волнением поджидающим молоденькую медсестру городской больницы.

Это было в Дубровске. Больше двадцати пяти лет назад. А тот несмелый паренек в застиранных штанах и драных ботинках – он, Захар Измайлов, студент лесного техникума.

Их свидания назначались в березовой роще на окраине города…

– Похоже на рощу за монастырем… – сказала Марина, глядя в окно вагона.

Выходит, она вспоминала о том же.

Поезд сбавил скорость, приближаясь к станции.

– Ну, я пойду в купе. – Марина снова опасливо оглянулась. – А то увидят, что мы шушукаемся. И вообще, Захар, зачем кому-то знать, что мы знакомы?..

– А что в этом такого?

– Пусть не знают… Так лучше и для тебя, да, пожалуй, и для меня. Договорились?

Он кивнул.

«С чего она так печется о моей репутации? – подумал Захар Петрович. А с другой стороны, может, она и права. В Зорянске, как повсюду, любят почесать языки на чужой счет».

На остановке Измайлов вышел из вагона. У крошечного здания вокзала несколько старух предлагали пассажирам зелень и жареные семечки.

Захар Петрович прошелся по перрону, размышляя о неожиданной встрече. Четверть века – срок большой. Как прожила его Марина? Удалась ли жизнь? Судя по морщинкам, скорее всего – не баловала. Особенного волнения Захар Петрович не испытывал. Но что-то все же шевельнулось в душе. Словно полыхнула далекая зарница. Отголоски прежних клятв, прежних обид и переживаний. А ведь было время, когда он страдал, не находя себе места. Едва не сбежал в самоволку, не думая о том, что может загреметь на гауптвахту. Хорошо, вразумил и остановил его Борька Межерицкий…

– Поднимайтесь в вагон, товарищ прокурор, скоро тронемся, – предупредительно уведомил проводник, лузгая семечки из бумажного кулька.

– Спасибо, – поблагодарил Измайлов, стараясь припомнить, где он его видел.

«Наверное, был у меня на приеме или встречались на судебном процессе», – подумал Захар Петрович и тут же констатировал: да, он на виду, и предосторожность Марины имеет под собой почву. Хотя сам Измайлов не понимал, что можно усмотреть плохого в беседе двух когда-то очень близких людей…

В купе заглянул проводник:

– Прошу закрыть окно. Гроза впереди.

Альберт Ростиславович поднялся, закрыл окно.

– Это, случаем, не ваша гитара, Альберт Ростиславович?

– Моя.

– Уважьте компанию.

Альберт Ростиславович охотно согласился.

– Что-нибудь этакое, – попросил Николай Сидорович. – В смысле романса.

– Сейчас сообразим. – Альберт Ростиславович настроил инструмент. – Марина… Как, простите, ваше отчество?

– Антоновна.

– Может быть, дуэтом, Марина Антоновна?

Она смутилась.

– Смелее, – подбодрил ее Николай Сидорович.

– Да что вы, отпелась я… Вот в молодости…

Она глянула на Измайлова. Он невольно улыбнулся.

И вспомнился Дубровск. Прощальная вечеринка перед отъездом в армию. Кто-то затянул: «На позицию девушка провожала бойца». Потому что за столом сидели девчонки, расстающиеся со своими парнями на целых три года.

Как тогда пела Марина! Словно изливала душу. И все смотрела на него, смотрела не отрываясь.

Думали, разлука на три года, оказалось – навсегда…

– Общество просит! – сказал Николай Сидорович.

Марина вздохнула, махнула рукой – ладно.

Альберт Ростиславович перебрал струны, и зазвучала мелодия известного романса.

– Гори, гори, моя звезда… – начал он неожиданно низким голосом.

Рожнов блаженно прикрыл глаза.

Вторую строку вместе с гитаристом подхватила Марина. Негромко, октавой выше. Получилось у них слаженно, словно они всегда пели вместе.

Когда романс закончился, Рожнов буквально простонал:

– До чего же хорошо!

Потом они спели еще одну современную песню. А когда Альберт Ростиславович, подмигнув Грачу, заиграл «Распрягайте, хлопцы, коней», к дуэту неожиданно присоединился и Павел Васильевич.

Поезд вошел в грозу. Потемнело. По стеклу снаружи косым потоком лила вода.

– Антракт, – отложил гитару Альберт Ростиславович.

И теперь уже, когда Рожнов предложил всем зеленого чаю из термоса, никто не отказался. Альберт Ростиславович сбегал к проводнику за стаканами. Под шум ливня и раскаты грома завязалась беседа. Грач вспомнил фронтовые годы, земляка-гармониста, погибшего под Орлом, который очень любил песню «Распрягайте, хлопцы, коней».

В купе стало по-домашнему уютно. Казалось, что все знают друг друга давным-давно. Захар Петрович думал о том, что было бы хорошо, если бы дождь пролился над Матрешками – ссохшейся земле нужна вода, а то его молодому саду будет худо.

Поезд останавливался на станциях, а потом не спеша катил дальше. Марина вышла в коридор. Измайлов видел ее, неподвижно стоящую у окна.

– Как ты живешь? – спросил Захар Петрович, не выдержав и выйдя к ней.

– Так и живу… – неопределенно ответила Марина, поблагодарив его улыбкой за то, что подошел. – В двух словах не расскажешь. Разное было…

– В Рдянске давно?

– Третий год. Квартиру вот-вот получим. Мужу обещали.

– Как же сейчас обходитесь?

– У его сестры живем. Она на север завербовалась, нам свою квартиру оставила на время…

– А дети?.. – осторожно спросил он, так как не знал, есть ли они у Марины.

– Слава богу. – Она раскрыла сумочку, с которой не расставалась, достала газетную вырезку и протянула Захару Петровичу.

Измайлов увидел на снимке девочку в балетной пачке, рядом – женщина в спортивном костюме. И подпись: «Учащаяся балетного училища Юля Хижняк со своим педагогом С.А. Рогачевой».

Хижняк – девичья фамилия Марины.

– Младшенькая, – с гордостью пояснила Марина. – Балериной будет.

– Это хорошо, – возвратил Измайлов газетную вырезку. – А ты?

– В медучилище работаю.

– Значит, не изменила медицине?

– Нет, конечно… Захар, а ты не знаешь, как Боря?

– Межерицкий?

– Да.

– Твой коллега. Заведует психоневрологической больницей в Зорянске.

– Небось профессор, доктор наук?

– Вовсе нет.

– Как же?.. – удивилась Марина.

– Не получилось…

– Но ведь он головастый был!

– И сейчас, по-моему, соображает неплохо. Врач – каких поискать. К нему приезжают консультироваться светила из Рдянска и даже из Москвы, Ленинграда.

Дождь прекратился. За окном мелькали мокрые деревья, домики – они подъезжали к станции Ратань.

– Ну а как у тебя в семье? – спросил Захар Петрович.

– Ты хочешь спросить, как муж?

– Да… Счастлива?

– О счастье, говорят, мечтают в молодости. В нашем возрасте думают, как бы не было хуже…

Измайлов почувствовал, что Марина не хочет говорить на эту тему. Потому, наверное, что нет этого самого счастья.

– На переправе коней не меняют, – грустно сказала Марина. – Вот приеду сейчас, он на дежурстве… В такой день…

Но какой день, она не объяснила. Состав подошел к перрону.

Захар Петрович снова вышел подышать густой влажной свежестью. Двое мужчин, проходя мимо, возмущались, что поезд будет стоять здесь не пять положенных минут, а бог знает сколько. Когда они поднялись в вагон, Измайлов отправился к проводнику узнать, в чем дело.

– Да, товарищ Измайлов, застряли, – подтвердил тот. – Впереди размыло дорогу. Чинят.

– И надолго задержка?

– Точно сказать никто не может.

– Но в Рдянске-то сегодня будем?

– В обязательном порядке.

Захар Петрович сообщил эту неприятную новость своим попутчикам. Рожнов разволновался, успеет ли на автобус в Светлоборск. Грач тоже расстроился, так как намеревался сегодня же уехать на южноморском поезде. Да и самому Захару Петровичу надо было еще узнать, в какой гостинице забронированы места для участников конференции. Накануне он звонил в областную прокуратуру – вопрос оставался открытым. В Рдянске проходила спартакиада, и понаехало много народу, с местами в гостинице проблема.

– Раз уж приходится загорать, – сказал Николай Сидорович, – не мешало бы подкрепиться.