Мой день прошел как обычно в бессмысленных блужданиях, попытках сесть за книгу, игнорированием звонков мужа и попытках понять, что я сделала не так, что он завел себе любовницу.

– Надя, надо было давно отомстить ему, – вопила в трубку моя лучшая подруга, нарколог по совместительству, которая по иронии судьбы все душевные беды лечила бутылкой Мартини. – Заведи себе молодого, красивого любовника и оторвись по полной.

– Угу, – только и успевала бурчать я, иногда вклиниваясь в ее тираду.

По традиции каждый вечер я звонила девочкам, но в наши нежные сюсюканья беспардонно вклинивалась моя мать – жесткая, со строгими правилами жизни, которым я никогда не соответствовала:

– Надежда, – с металлом в голосе выдавила мать, что не сулило мне ничего хорошего. Сидя на балконе, я налила себе кофе и закурила. – Девочки совершенно неуправляемы, не хотят писать диктанты и решать математику, только и делают, что читают книжки и смотрят свои мультики.

– Мам, оставь их в покое, у них каникулы, – отмахивалась я.

– Это не значит, что не нужно учиться. Учеба – основа успешной и счастливой жизни, – продолжала мне читать нотации мать, как в детстве.

– Да неужели?! – огрызнулась я.

– Да, Надежда, если бы ты слушала меня, а не вела себя, как овца, то сейчас бы не осталась одна, никому не нужной старой теткой с двумя детьми, – «поддержала» меня она.

«Вот спасибо, добрая мамочка», – я глубоко затянулась сигаретой.

– Ты что, снова куришь?

Я молчала.

– Да что ж ты за наказание мне такое! Непутевая у меня дочь…

Я просто положила трубку и продолжала курить, вглядываясь в едва видимый закат на крыше дома напротив.

– Мда, – тяжело выдохнула я, встала и налила себе бокал вина, может хоть это поможет уснуть, или хотя бы что-то написать.

Уснуть мне, надо сказать, это не помогло, а вот накатать пару сцен – да. Правда, выходила какая-то кровавая драма, где жена ушла от мужа, а его потом убили и обвиняли в этом жену, но она была невиновна… а кто тогда, было непонятно даже мне. Но, кстати, неплохая идея – грохнуть бывшего мужа с особой жестокостью, хотя бы морально становилось легче. Хм, там же еще любовница была, зараза. Надо бы добавить ее в сюжет. Так я и просидела до самого утра, хотя бы на страницах книги строя козни сисястой сопернице под барабанивший по крыше дождь.

С балкона потянуло прохладой, что даже плед не согревал. Укутавшись в плед плотнее, я вышла на балкон и вдохнула влажный воздух раннего утра. Зябко! Под крышей балкона на жердочке ежился воробей. Принесла ему из кухни засохших крошек от батона. На улице было уныло и серо, несмотря на цветущий июнь.

– Вот бы сейчас горячего чаю, да, Полкаша?! – негромко выдала Люся, сидя на низкой табуреточке под детским грибком. Я с отвращением опустила взгляд, думая, что она может делать в такую рань, и тут мои глаза полезли на лоб: она стирала свои вещи под дождем. Что? Бомжиха стирает вещи? Интересно, я уже с ума схожу или просто галлюцинации от недосыпа? Меня бросило в жар, и на коже выступил холодный пот.

– Надеюсь, утром будет солнечно, иначе наши вещички не высохнут, да и постель просушить нужно, иначе сопреет. А когда нам еще так повезет – найти матрас, – бубнила она собаке, реально стирая свое тряпье.

Я потерла глаза. Нет, картина была та же. Вот бы не подумала, что бомжи могут стирать вещи. Поежившись, Люся укладывала постиранные вещи в аккуратную стопочку и тяжело вздохнула.

Я смотрела на эту жалкую парочку и так мне стало тоскливо. Чем она, по сути, отличалась от меня? Да ничем! Разве тем, что у меня была крыша над головой и работа, а у нее только сырой матрас.

«Как, интересно, она оказалась на улице? Вроде, на алкашку не похожа, стирает вот!» – подумала я и поймала себя на мысли, что ни разу за все это время не видела ее пьяной. С бутылками – да, она сдавала их в ближайшей колонке и собирала по двору, местные алкаши всегда сами приносили ей бутылки и банки. Но Люся никогда не пила.

За пару минут, проведенных на балконе, я так замерзла, что зашла домой, плотно закрыла дверь, трясясь от холода, пошла на кухню, чтобы поставить кофе. И снова уставилась в запотевшее от пара окно. «Вот я сейчас выпью горячего кофе, натяну теплые носки и залезу под одеяло, а она там так и будет сидеть одна под дождем и мерзнуть!» – мелькнула мысль.

Я потрясла головой, отгоняя жалость, и глянула в окно. Меня передернуло от ужаса: к бомжихе на пошатывающихся ногах плелся мажор с каким-то длинным предметом, как труба в руках. Ясно дело, не чтобы согреть ее. Нет, я, конечно, все понимаю, вонючая бомжиха – то еще удовольствие во дворе, но убивать ее из-за того, что она живет у тебя под окнами – просто низость. Понятно, что папаша отмажет этого ублюдка, но на меня накатила такая злость и ненависть, что, не помня себя, я нацепила штаны, резиновые сапоги, схватила что-то тяжелое, что подвернулось под руку, и кинулась на защиту бедной женщины.

«Господи, о чем ты думаешь, Надя?!» – поймала я себя на мысли, уже выбежав из подъезда, понимая, что против молодого парня, хоть и наркомана, выстоять будет сложно, но адреналин гнал меня вперед. Со всего маху, подбежав по лужам до песочницы, где мажор уже склонился над телом женщины, я ударила его, хотела закричать, но вместо звука из горла только донеслось нечленораздельное шипение.

– Ау, – недоуменно повернулся на меня мажор, – дура что ли? – потер он плечо. – Больно же, – отобрал он у меня поварешку.

«Черт! Поварешка!» – мелькнула у меня в голове мысль, судя по взгляду мажора, последняя. К моему ужасу, он был трезвым. Мажор поднял на меня руку; понимая, что он убьет меня одним щелбаном, я прикрылась руками и зажмурилась от страха. Но вместо этого услышала сдавленный женский смешок.

Я открыла глаза, чтобы осмотреться. Напротив меня стоял мажор, в одной руке он держал мое орудие защиты, а во второй – зонт-трость серебряного цвета, который он держал надо мной, чтобы я не намокла под дождем. Люся же, живая и здоровая, сидела под грибочком и, довольная, уплетала пиццу, запивая колой.

– За что ты меня ударила? – в упор смотрел на меня мажор.

– Ну… – замялась я, смутившись. – Я думала, Вы Люсю идете убивать, – гордо подняла я голову, оправдывая себя.

Мажор поднял брови от удивления.

– Спасибо Вам, – улыбаясь, к слову сказать, красивой улыбкой с ровными аккуратными, а главное чистыми зубами, поблагодарила меня Люся.

– Защитница, господи, – покосился мажор на поварешку. – Заходи, – кивнул он под грибок.

Я хотела было взбрыкнуть, что мы на «ты» не переходили, но решила, что лучше с ним не спорить, мало ли чем он закинулся сегодня. Да и пицца, надо сказать, выглядела великолепно, а я второй день ничего не ела, кроме кофе, если это можно считать едой.

– Да, – пододвинулась Люся, – присаживайтесь, пицца очень вкусная, вот к этой я даже не притрагивалась, – указала она на одну из коробок.

По песочнице пополз манящий аромат пиццы пепперони и гавайской. Было как-то неловко отказываться, тем более, я так рьяно кинулась ее спасать, а теперь состроить брезгливую гримасу было бы как-то некорректно что ли. В общем, поборов отвращение, я уселась рядом с коробками, но подальше от Люси, чтобы не подцепить ничего. К моему удивлению, от бомжихи не то что не воняло, она пахла мылом, простым, дешевым, но мылом. Если в моей жизни и случался когнитивный диссонанс, то именно сегодня. Просто шок какой-то.

Я аккуратно взяла один кусочек и жадно впилась в него зубами, ночами я не ела, типа за фигурой следила, а спать по привычке не легла, поэтому была голодная. Еще горячий сыр буквально тянулся изо рта, так что пришлось ловить его. Мажор засмеялся и протянул мне салфетку. Дожевывая пиццу, я обратила внимание на его длинные тонкие пальцы – не знала б, что он нарик, решила б, что музыкант.

– Ты в следующий раз, когда на защиту бежишь, хотя бы сковородку бери, – сунул мне обратно поварешку в руки мажор.

Мне стало совсем неловко, я отложила «прибор» на скамейку, рядом с собой, и стала уплетать пиццу, наблюдая за этой странной парочкой. У Люси были аккуратно подстрижены ногти, чистая, опрятная женщина. Честно говоря, не знай я, что она бомж, встреть ее на улице, ни за что бы не подумала, что она живет не дома. Как-то не вязался ее вид с образом жизни, который она вела. Доев пиццу, Люся аккуратно сунула корочку сидевшему позади нее псу и салфеткой взяла еще один кусочек.

– Как же сегодня зябко, – интеллигентно высказалась Люся, – прямо не лето на дворе, а промозглая осень.

Я открыла рот от словарного запаса бомжихи. Не каждый образованный-то человек похвастается подобным вокабуляром, а бездомная нищая… Мой мозг наотрез отказывался воспринимать происходящее.

– Тебя может в ночлежку отвезти? – заботливо поинтересовался мажор.

Я захлопала глазами. Нет, что-то здесь точно было не то.

– Да нет, сыночка, переживу, первый раз что ли, – ласково отмахнулась Люся от мажора.

Я окончательно перестала понимать, что происходит: почему она живет здесь, если у нее есть сын, который живет буквально в паре шагов.

– Это Ваш сын? – в шоке повернулась я к бомжихе.

– Нет, – улыбнулся мажор открытой и лучезарной улыбкой, от которой меня почему-то передернуло, – просто я иногда привожу ей еду и смотрю, чтобы никто не трогал.

– Поэтому и сыночка, – улыбнулась Люся мажору, – обо мне родная дочь так не заботится, как он.

Я буквально открыла рот от изумления. «Дочь?» – мелькнуло в голове, но расспрашивать я не решилась, было как-то неудобно лезть в чужую жизнь. Тем более, если есть дочь, то явно не от хорошей жизни женщина оказалась на улице. Пока я жевала пиццу, переваривая услышанное, бомжиха расспрашивала парня про день, но тот лишь отмахивался. Да как у него мог пройти день? Приехал из клуба, проспался, закинулся наркотой, но в клуб не поехал – насыщенная жизнь, нечего сказать.

– Может ко мне пойдешь? – спросил Люсю мажор, отвлекая меня от мыслей. – Ливень такой!

– Да нет, сыночка, не хочу никого стеснять, нормально мне, – довольно вытерла она рот и ополоснула руки под дождем.

– Какой стеснять! Я один в трешке, Вы там никому не помешаете, – продолжал настаивать мажор.

– Да нет, – улыбнулась она.

Дождь тем временем прекратился и выглянуло солнце, словно не лило только что как из ведра.

– Вот и бельишко как раз просушу, надо следить, чтобы никто не украл, – подытожила Люся, угощая пса корочками от пиццы. Она собрала свои вещи и пошла к гаражам. Мажор собрал оставшиеся куски пиццы и колы и отнес их бомжихе в закуток. Потом собрал мусор, донес до мусорки, и подал мне руку:

– Пойдем?

Я молча оперлась и встала. Дойдя до подъезда, он достал зажигалку и пачку сигарет:

– Покурим?

Я взяла одну и сделала затяжку.

– Ты не смотри, Люся – нормальная женщина, просто ей в жизни не повезло, а так она очень классная, – выдал он, прикуривая мне, – у нее и квартира в том доме есть, – кивнул он на бывший дом художников.

Я аж поперхнулась дымом.

– А почему она тогда там не живет?

– Да, зять – подонок, выгнал ее из дома, а дочери и хорошо, мать под ногами не путается, – зло выдал мажор.

– Вот просто так взял и выгнал, – ехидничала я.

– Угу, – отстраненно бросил мажор.

– Так не бывает, видимо, было за что, – высокомерно посмотрела я на него.

Что этот мальчик может знать о жизни? За него всегда все решает папа, квартирку, машинку купил. Катается как сыр в масле в свои двадцать (сколько ему там) и рассуждает, как будто бы может что-то понимать в жизни. Мажор лишь ухмыльнулся:

– Иногда дерьмо случается просто так…

– Как глубокомысленно, – выдала я и встала. – Ты еще скажи, что ты вечно бухой и под наркотой, потому что у тебя жизнь тяжелая, – не выдержала я и сжала ключ в руке, чтобы отбиться, если вдруг он на меня рыпнется, но нарик это заметил и усмехнулся.

– Во-первых, я тебя не трону, во-вторых, ни одной же тебе в жизни досталось. Подумаешь, с мужем развелась, тоже мне трагедия.

– Да что ты знаешь о жизни, сопляк? – не выдержала я. – Ты еще не видел ничего, а уже считаешь, что этот мир принадлежит тебе, – взорвалась я, встав перед ним в воинственную позу.

– Ну да, – отступил он на шаг, опустив взгляд. – Достаточно уже насмотрелся я на эту жизнь, – спокойно затянулся он.

– Да что ты видел, кроме денег, постоянных тусовок и наркоты своей? – не унималась я, как будто бы мне было до этого дело.

– Считаешь меня отморозком, да? – усмехнулся он и наклонился ко мне чуть ли не впритык, что я почувствовала его дыхание. – Хочешь знать? – сощурился он. – Я видел смерть матери, которая угасала на моих руках, когда мне было всего 5, – буквально выдохнул он, – видел, как она звала и хотела напоследок увидеть свою лучшую подругу, мою крестную, – запнулся он, а меня передернуло при этих словах, – но ты предпочла не приходить и даже не интересовалась, все ли с ней и мной нормально, – смотрел он мне в глаза.

Я побледнела, и сигарета выпала из моих рук, этого не могло быть, просто не могло быть. Когда моя лучшая подруга Оля умирала от рака, я зашла к ней только один раз в больницу, когда ей делали химиотерапию, а потом не смогла. Я пару раз звонила ей, но слышать ее умирающий голос было выше моих сил, я обещала прийти, обещала не бросать ее сына, обещала заботиться о нем, как о родном… но так и не вернулась. На глаза навернулись слезы от воспоминаний и жуткого чувства вины.

– Глеб? – прошептала я.

– Не узнала меня? – выпрямился он и улыбнулся точно так же, как его мать, – лучезарно, счастливо, открыто, как будто бы хотел согреть своим теплом весь мир, и лишь в глазах, таких же голубых, как у его матери, видна была грусть. – С возвращением в родные пенаты, крестная! – затушил он окурок и зашел в подъезд.

Я без сил осела на лавочку и так и осталась сидеть, как будто бы меня гвоздями прибили к доскам. Я беззвучно роняла слезы, от накатывающего чувства вины перед подругой и ее сыном, которых я просто вычеркнула из своей жизни, чтобы не видеть мук боли и отчаяния. Но ведь меня нельзя было за это винить. Я тоже живой человек. Правда?

Вернулась домой я уже, когда солнце вовсю светило и согревало мир вокруг. На каплях росы играли солнечные зайчики, птицы щебетали наперебой и купались в чистой воде лужиц, растения сбрасывали последние капли дождя. Природа радостно просыпалась от ночи и отряхивала с себя последствия грозы. В моей же душе повисла тяжелая тревога, а мрачные мысли никак не хотели уходить. Получается, мажор, которого я так презирала и ненавидела, был моим крестником, про которого я предпочла забыть много лет назад. Было не по себе. А что, если он пьет и употребляет наркотики, потому что остался один? Хотя, почему один: у него был отец и бабушка, которая еще лет шесть прожила, насколько я помню по маминым рассказам. И вроде, ну что такого: живет мальчик без мамы, у многих так, но воспоминания об Оле и данных ей обещаниях доводили до исступления.

Чтобы не думать о том, что я сегодня узнала, я налила себе бокал вина и с мыслью, что спиваюсь такими темпами, выпила его залпом. Спасибо напитку, он помог забыться хотя бы на несколько часов тревожным сном.