Глава 1. Пряный запах лаванды

Пробуждение всегда было резким, лишённым той блаженной утренней неги, о которой пишут в романах. Анна не просыпалась — она всплывала на поверхность реальности, как утопающая, которую грубо выдернули за волосы из тёмной воды. Сердце колотилось где-то в горле, а лёгкие горели, словно она и впрямь только что провела вечность без воздуха. Первое, что она почувствовала, был запах. Лаванда. Слишком пряная, концентрированная, она забивала ноздри, вызывая лёгкую дурноту. Запах свежести, доведённый до абсолюта, до той грани, где он становится химическим, мёртвым.

Вторым ощущением стала тишина. Абсолютная, вязкая тишина в спальне. Обычно по утрам в доме гуляли звуки: шум воды в трубах, если Андрей принимал душ раньше неё, приглушённый звон посуды на кухне, шорох страниц его вечного блокнота. Сегодня не было ничего. Только гулкая пустота, которая давила на барабанные перепонки. Анна медленно повернула голову. Подушка рядом с ней была идеально взбита, без единой вмятины. Одеяло натянуто с геометрической точностью, без складок, словно его наклеили на простыню невидимым клеем. Она протянула руку и коснулась белоснежной наволочки. Холодная. Такой холодной она бывает, только если к ней не прикасались всю ночь.

Первый раз это случилось около трёх месяцев назад. Тогда Анна испытала недоумение, смешанное с раздражением. Она проснулась в одиночестве, прошлёпала босыми ногами на кухню и увидела на столе остывший завтрак. Круассан, яйцо-пашот, стакан свежевыжатого сока. Записка, написанная уверенным, размашистым почерком Андрея: «Срочно вызвали в офис. Не хотел будить. Целую». Анна зевнула, смяла записку и отправила в мусорное ведро. Она не заметила тогда пугающей стерильности вокруг, не придала значения тому, что круассан был куплен в её любимой пекарне, которая открывалась только в девять, а часы на плите показывали 6:45 утра.

С каждым последующим утром странности нарастали. Андрей не просто уходил рано. Он растворялся, не оставляя следов. Его машина всегда стояла в гараже, ключи висели на крючке в прихожей, телефон оказывался заряженным и лежал на тумбочке у кровати. Но самого Андрея не было. Анна звонила ему на работу. Секретарша Леночка бодрым голосом отвечала, что Андрей Викторович на совещании, на выезде, у нотариуса, на обеде. Голос у Леночки всегда был немного испуганным, словно она оправдывалась. А когда Анна перезванивала через час, оказывалось, что Андрей Викторович только что вышел и, кажется, поехал домой. Но домой он не приезжал. До самой ночи Анна металась по дому, набирала его номер, слушала длинные гудки, а потом, проваливаясь в сон, давала себе слово устроить ему скандал.

Но скандала не получалось. Потому что каждую ночь, каким бы напряжённым ни был вечер, засыпала она в постели одна, в озлобленной, вымотанной тишине. А просыпалась — снова в идеально прибранной спальне. И завтрак снова стоял на столе. Горячий. Это пугало больше всего. Завтрак всегда был горячим, независимо от того, в котором часу она открывала глаза.

Сегодня Анна села в постели, стараясь дышать ровно. Паника — это враг. Паника заставляет совершать ошибки. Она усвоила это ещё в детстве, когда отец учил её стрелять в семейном тире. «Страх сужает зрачки, дочка, — говорил он, поправляя наушники на её голове. — Ты перестаёшь видеть картину целиком. Дыши животом и считай до десяти». Она досчитала до десяти, потом до двадцати. Осмотрела спальню взглядом эксперта-криминалиста.

Комната сияла. В буквальном смысле. Солнечный свет, пробиваясь сквозь тонкие льняные шторы, падал на паркет, и тот блестел так, будто его только что натёрли мастикой. Ни пылинки на поверхности комода. Зеркало напротив кровати сверкало так ослепительно чисто, что лицо Анны в отражении казалось чужим, нарисованным. Она поднялась с кровати, и её босые ступни коснулись прохладного дерева. Ни одной крошки. Обычно, если вечером они пили чай в спальне, рядом с кроватью обязательно оставалась сахарная пудра от печенья. Анна специально вчера крошила печенье в ладони и бросала крошки на пол, как хлебные крошки в сказке про Мальчика-с-пальчик. Она хотела оставить след. Доказательство. Улику.

Крошек не было.

Анна медленно опустилась на колени, проводя ладонью по паркету. Пол был влажным и пах недавним мытьём. Она наклонилась ниже, почти касаясь носом досок, и втянула воздух. Кроме лаванды, она уловила едва заметный запах хлора. Запах стерилизации. Кто-то не просто прибрал — кто-то выжег все следы жизни. Её взгляд упал на собственные руки. Ногти были идеально чисты, кожа на костяшках розовая и гладкая, словно она всю ночь провела в спа-салоне, а не ворочалась в тревожном полузабытьи. Она поднесла ладони к лицу. От них пахло миндальным кремом. Откуда? Она ненавидела миндальный крем. У неё всегда был с собой тюбик с экстрактом алоэ, но пахли её руки сейчас именно миндалём. Сладко и терпко.

На деревянном стуле у туалетного столика висел её халат. Вчера она бросила его в кресло небрежно, вывернув рукав наизнанку. Сейчас халат висел ровно, пояс был завязан в аккуратный узел, а рукава выправлены. Анна судорожно вздохнула. Она подошла к стулу и увидела на нём своё домашнее платье, которое собиралась вчера закинуть в стирку из-за пятна от вишнёвого варенья. Пятна не было. Платье было выглажено и сложено так, словно его только что принесли из прачечной.

В висках застучало. Это не Андрей. Андрей не умел так выглаживать. Он вообще путал режимы стиральной машины и однажды залил полный бак жидкого мыла для посуды, устроив пенную вечеринку в ванной. Тот, кто наводил этот порядок, знал дом лучше самой Анны. Знал, где лежит отбеливатель, знал, как складывать её бельё в ящиках — треугольниками, как любила делать ещё её бабушка.

Анна вышла в коридор. Дом встретил её тишиной. Это был хороший, добротный загородный дом, который они купили три года назад на деньги отцовского наследства. Высокие потолки, панорамные окна в пол, дубовые двери. Тогда им казалось, что это станет их крепостью, гнездом, где зазвучит детский смех. Но детей не получалось. И тишина с каждым месяцем становилась всё гуще, пока не превратилась в осязаемую субстанцию, в невидимого жильца.

Гостиная встретила её стерильным холодом. Диванные подушки были взбиты и расставлены строго симметрично. Журнальный столик сиял. Книги, которые она вечером разбросала на ковре, стояли на полках, расставленные по алфавиту. Анна обхватила себя руками за плечи. Ей стало холодно, хотя термометр на стене показывал комфортные двадцать два градуса. Она прошла на кухню, и дыхание перехватило.

Кухня была сердцем их дома. Всегда немного хаотичная, с пригоревшей кастрюлей на плите, с разбросанными по столешнице специями, с фотографиями на магнитах по холодильнику. Сейчас это была не кухня. Это была выставочная витрина. Столешницы из чёрного мрамора отражали свет, как тёмное зеркало. Вся техника, включая тостер и кофемашину, была выключена из розеток, шнуры спрятаны. Анна открыла холодильник. Внутри царил порядок, достойный операционной. Продукты были разложены по герметичным контейнерам с наклейками. Её любимый джем в банке стоял этикеткой строго вперёд. Она достала банку. Крышка была закручена с такой силой, что ей пришлось приложить усилие.

Посреди этого великолепия, на обеденном столе, сервированном на одну персону, стоял завтрак. Белая фарфоровая тарелка с золотистым омлетом, тост с авокадо, посыпанный кунжутом, и маленькая пиала с ягодами. Рядом лежала льняная салфетка, скрученная в идеальный цилиндр и перехваченная серебряным кольцом. И кофе. Кофе в её любимой чашке, тонкостенном фарфоре из лимитированной серии. На поверхности кофе, в пенке, была нарисована веточка папоротника. Латте-арт.

Анну затошнило. Кто мог сделать латте-арт в шесть утра в пустом доме? Она поднесла чашку к губам. Кофе был идеальной температуры, чуть горячее, чем нужно, чтобы обжечь нёбо, и чуть холоднее, чем кипяток. Именно так, как она любила. Она сделала глоток. Горький, насыщенный, с нотками карамели. Тот самый сорт, что покупал Андрей в маленькой кофейне на углу их улицы. Но кофейня закрывалась в восемь вечера и открывалась в десять утра. Сейчас было начало восьмого.

Она резко поставила чашку на стол. Фарфор звякнул. Анна подошла к раковине. Она была сухой. Ни капли воды, ни одного мокрого пятна. Губка новая, без следов использования. Как будто завтрак материализовался из воздуха. Её взгляд упал на мусорное ведро. Она нажала на педаль, и крышка бесшумно поднялась. Внутри лежал пустой пакет. Новый. Вчера вечером она выбрасывала огрызок яблока и упаковку от таблеток снотворного. Сейчас ведро было стерильным. Кто-то убирал этот мусор, зная, что Анна заглянет в ведро. Знал её привычку всё перепроверять, её паранойю.

Паранойя. Это слово всплыло в сознании, острое и ядовитое. Именно так сказал Андрей в прошлый их разговор, который состоялся, кажется, неделю назад. Или две? Анна вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз говорила с мужем лицом к лицу наяву, а не в этих утренних воспоминаниях о несуществующих встречах. Она помнила его голос по телефону, помнила сообщения в мессенджере, но лицо… Когда она видела его лицо вживую? Она зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ. Высокий лоб, седина на висках, чуть насмешливый взгляд карих глаз, ямочка на подбородке. Детали расплывались.

— Андрей! — позвала она в пустоту дома. Голос прозвучал глухо, безэмоционально. Никто не ответил. Она прошла в его кабинет.

Кабинет был единственной комнатой, куда «уборщик» не заходил. Или заходил, но делал это иначе. Здесь всегда сохранялся рабочий беспорядок. Свитера, брошенные на кресле, раскрытые книги на письменном столе, кружка с засохшей кофейной гущей на подоконнике. Сегодня кабинет был чист. Компьютер выключен, монитор протёрт, даже провода под столом были собраны в аккуратный жгут и перевязаны пластиковым хомутом. Анна подошла к письменному столу. Блокнот Андрея, кожаный, потёртый, с его инициалами, лежал ровно посередине столешницы, строго параллельно краю. Она открыла его. Страницы были девственно чисты. Все его записи, телефонные номера, какие-то схемы, каракули — всё исчезло. Словно блокнот заменили на новый.

Анна села в его кресло и закрыла лицо руками. Ей нужно было подумать. В висках пульсировала боль. Это началось не вчера. Она принялась лихорадочно перебирать в памяти события последних недель. Сначала исчезновения Андрея были кратковременными. «Задержался на работе», «попал в пробку». Потом они стали систематическими. Каждое утро. Телефонные разговоры становились короче. Голос мужа в трубке звучал механически, словно запись. Она вспомнила их последний диалог.

— Ты скоро домой? Я приготовила ужин.

— Конечно, дорогая. Скоро буду. Оставайся на месте.

— Андрей, мне страшно. Этот дом… он какой-то не такой.

— Тебе просто нужно отдохнуть, Аня. Ты слишком много работаешь. Выпей таблетки и ложись спать. Всё будет хорошо.