И снова это чувство. Удар сердца, гулко отдавшийся в ушах. Перед глазами, перекрывая реальность, возникла чёткая, яркая картинка: дверной проём, из которого льётся оранжевый, пульсирующий свет. И запах. Запах палёной шерсти. И звук. Тихий, захлёбывающийся кашель где-то внизу. Арсений отшатнулся. Скальпель со звоном упал на кафельный пол. Он с ужасом уставился на мёртвую кошку. Она лежала неподвижно. Вокруг неё не было никакого дверного проёма, никакого оранжевого света. Только гул лампы дневного освещения и привычный смрад химии.

— Какого чёрта? — произнёс он вслух. Голос прозвучал глухо, словно его поглотили войлочные стены. Такого с ним не случалось никогда. Он не верил в мистику. Он материалист до мозга костей. Он знал, что душа — это набор электрических импульсов в коре головного мозга, и когда активность прекращается, ровным счётом ничего не остаётся. Только биомасса. Белки, жиры, углеводы, которые он, Арсений, научился консервировать на десятилетия. Откуда же тогда это видение? Палёная шерсть? Чей это страх? Его собственный?

Он поднял скальпель, вымыл его и продезинфицировал заново. Руки слегка дрожали. Он заставил себя снова приблизиться к кошке. Маркиза лежала на боку, с чуть приоткрытой пастью, из-под верхней губы выглядывал кончик розового языка. Обычный дохлый кот. Арсений сделал надрез увереннее. Игла с формалином вошла в брюшную полость. Раствор пошёл по сосудам, вызывая характерное побледнение тканей. На этот раз ничего не произошло. Никаких картинок, никаких звуков. Тишина. Он облегчённо выдохнул. Показалось. Определённо, переутомление. Надо больше спать и меньше кофе. Доделав инъекцию, он убрал тело в холодильную камеру, в специальный отсек для «свежих» поступлений, и тщательно вымыл руки с мылом.

Остаток вечера прошёл скомканно. Он пытался читать, но строки расплывались перед глазами. Тогда он включил телевизор, но бессмысленный поток новостей только раздражал. В квартире над мастерской, которую он снимал у того же домовладельца, было холодно и неприютно. Холостяцкая берлога, заставленная книгами по анатомии и каталогами таксидермических принадлежностей. Он жил один. Давно. Когда-то, ещё в юности, у него была девушка, которая, увидев его первую работу (чучело вороны), назвала его некромантом и сбежала, громко хлопнув дверью. С тех пор он предпочитал общество мёртвых — они не предавали и не требовали к себе сложных эмоций.

Он лёг спать далеко за полночь. Сон пришёл быстро, но был он рваным, душным. Арсению снилось, что он находится в длинном коридоре коммунальной квартиры. Вдоль стен стояли чучела зверей, но это были не его работы. Они были кривыми, нелепыми, с оскаленными пастями, из которых торчали куски пожелтевшей пены. И все они смотрели на него. Их стеклянные глаза вращались в глазницах, следя за каждым его шагом. А в конце коридора горела та самая оранжевая дверь. Из-под неё валил дым, пахнущий горелой шерстью. И женский голос, очень знакомый, похожий на голос Елены Павловны, истошно кричал: «Маркиза! Маркиза, выходи!».

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то у горла. За окном брезжил серый рассвет. Петербург тонул в тумане, который скрадывал очертания крыш, делая город плоским и ирреальным, похожим на плохо проработанную театральную декорацию. Арсений сел на кровати и долго смотрел в одну точку на стене, где отслаивались старые обои. Сон был настолько ярким и детальным, что утренняя реальность казалась тусклой подделкой. Ему потребовалось усилие воли, чтобы встать, умыться ледяной водой и сварить крепкий кофе. Кофе вернул ощущение контроля.

День начался по расписанию. Первой задачей была работа над Вихрем. Арсений спустился в мастерскую, открыл жалюзи, впуская скудный дневной свет в дополнение к электрическому, и размотал влажную ткань с заготовки. Кожа борзой за ночь слегка подсохла, но всё ещё оставалась эластичной. Он замесил новый состав глины и клея для лепки лицевых мышц. Это была самая медитативная часть работы — по кусочку, по волокну восстанавливать анатомию морды, которая уже была разрушена временем. Каждая мышца на скульптурной модели должна была лечь так, как задумала природа, чтобы под кожей проступили верные тени и выпуклости. Арсений работал сосредоточенно, и постепенно странный осадок от вчерашнего видения и ночного кошмара рассеялся. Жизнь входила в привычную колею.

Около полудня зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но городской код подмосковный.

— Слушаю, — ответил Арсений, зажимая трубку между плечом и ухом, продолжая разминать пластичный материал.

— Арсений Валерьевич? — голос был мужской, глуховатый, с хрипотцой заядлого курильщика. — Вас беспокоит Рогозин Дмитрий Эдуардович. Мне дал ваш телефон... один знакомый из клуба собаководов. Сказал, вы лучший в своём деле.

— Внимательно слушаю вас, Дмитрий Эдуардович, — Арсений отложил глину и взял блокнот. Новый клиент — это всегда хорошо. Заказов было много, но рот на замке не держали, и поток желающих увековечить своих любимцев не иссякал.

— Понимаете, какое дело... — мужчина замялся. — У меня собака. Точнее, была. Английский бульдог. Умер три дня назад. Инфаркт, видимо. Старый был. Жена в истерике, вся семья на ушах. Мы хотим сохранить его. Не просто чучело, а... чтобы как памятник. На постаменте, в его любимой позе, с ошейником. Вы такие вещи делаете?

— Разумеется. Это моя специализация. Я могу предложить несколько вариантов поз, начиная от классической выставочной стойки и заканчивая композицией на диване или кресле. Нужно смотреть на анатомию собаки, на её шерсть и, конечно, на ваши пожелания.

— Хорошо. — В трубке послышался тяжёлый вздох. — Только есть нюанс. Мы не можем привезти его к вам. Живём за городом, машины сейчас нет, сами не выберемся. Да и не хотим мы его... по городу в сумке возить. Сможете приехать к нам? Оценить, забрать материал? Я заплачу за выезд, не обижу.

Арсений на секунду задумался. Обычно клиенты приезжали сами. Но бывали и исключения, особенно если речь шла о крупных породах или состоятельных заказчиках, которые не хотели светиться в «мрачной мастерской». В конце концов, у него был старый фургон, переделанный под перевозку материалов. Почему бы и нет?

— Хорошо, Дмитрий Эдуардович. Диктуйте адрес. Завтра утром я смогу подъехать. Часов в десять.

Мужчина продиктовал адрес в элитном коттеджном посёлке на Рублёвском шоссе. Это объясняло всё: и нежелание ехать, и готовность платить, и пафосное желание установить пса «на постаменте». Арсений пометил в календаре выезд и вернулся к работе. Вихрь обретал черты. Он лепил надбровные дуги, придавая морде выражение той самой отчаянной радости бега, которую он видел на фото. Стеклянные глаза с карими радужками пока лежали отдельно, в углублении на столе, и их взгляд был устремлён в потолок.

Ближе к вечеру он решил заняться Маркизой. Точнее, её шкурой. Откладывать первичную обработку было нельзя, начинался процесс автолиза, и кожа могла потерять связь с дермой. Он достал тельце из холодильника и разложил его на лотке. Работа по снятию шкуры — это рутина. Точные, выверенные движения скальпелем. Разрез от грудины до основания хвоста, отделение соединительной ткани, использование грубой соли для обезживания. Арсений надел хирургическую маску и перчатки, настроил локальный свет и приступил.

Он старался думать о чём-то отстранённом. О том, что надо заплатить за свет, что запас формалина подходит к концу, что в мастерской надо бы сделать косметический ремонт. Лезвие скользило под кожей, отделяя её от мышечного слоя с лёгким, влажным чавканьем. Это был звук ремесла. Когда шкура была почти полностью снята, и оставался только самый сложный участок — голова с ушами и веками, — Арсений взял скальпель с более коротким и тонким лезвием. Здесь нужно было работать почти вслепую, полагаясь на тактильные ощущения. Пальцы левой руки натягивали кожу, а правая подрезала тончайшие мембраны вокруг глазных яблок. Он подрезал веко.

И тут лампу над столом заморгало.

Сначала часто-часто, создавая стробоскопический эффект, от которого движения Арсения стали дёргаными, прерывистыми. Потом свет погас совсем. Мастерская погрузилась в темноту. Арсений замер, удерживая скальпель в опасной близости от тонкой кожи века. Через секунду лампа зажглась снова, но свет её был другим. Не холодным дневным, а каким-то чахлым, жёлтым, словно от керосинки.

— Что за... — начал было Арсений, но осёкся.

Он сидел не в своей мастерской. Он находился на грязной, захламлённой кухне. Прямо перед ним стояла старая, ещё советская газовая плита. Одна конфорка горела, и языки синего пламени лизали дно эмалированной кастрюли, из которой валил пар. Запахло палёным. Арсений опустил глаза. Вместо фартука на нём был застиранный ситцевый халат в цветочек. Морщинистые, покрытые пигментными пятнами руки держали не скальпель, а кухонный нож. И это были не его руки. Это были руки пожилой женщины. Он чувствовал их тяжесть, их артритную боль в суставах. Он чувствовал запах духов «Красная Москва», исходящий от воротника халата. Он чувствовал, как в груди, в его собственной, мужской груди, бьётся чужое сердце — слабое, больное, наполненное чёрной, липкой тоской. Это была не просто галлюцинация. Это было полное, стопроцентное перевоплощение, захватившее все органы чувств. Он знал, что эту женщину зовут Зинаида. Он знал, что ей семьдесят четыре года. И он знал, что в кастрюле, которую она помешивает, варится не суп. Там варились тряпки. А на полу, у её ног, стояла переноска, и из неё доносилось шипение. Отчаянное, полное ужаса шипение. Маркиза.

Зинаида — или Арсений, находящийся в её теле? — повернула голову к окну. Там, за мутным стеклом, сгущались зимние сумерки. По подоконнику, дрожа всем телом, ходил чёрно-белый котёнок. Он был маленький, тощий, с огромными, как плошки, от страха глазами. Это была та же кошка, что лежала сейчас перед Арсением в виде освежёванной тушки. Только живая. Женщина (или он?) посмотрела на неё, и внутри у Арсения поднялась волна такой лютой, концентрированной ненависти, что перехватило дыхание. Это была не его ненависть. Он никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Это была ненависть-паразит, выросшая из одиночества и зависти. Зависти к живучести этого мелкого существа, которое осмелилось быть молодым и здоровым, в то время как она, Зинаида, доживает свои дни в забытой богом дыре. Зачем он это видит? Он не хотел этого видеть!

Он попытался зажмуриться, но чужие веки не слушались. Чужие глаза продолжали смотреть. Тело двигалось само. Тяжёлые шаги в сторону переноски. Наклон. Скрип коленей. Морщинистая рука хватает котёнка за шкирку. Котёнок от страха обмочился и заверещал. Где-то в глубине существа, которым стал Арсений, что-то слабо шевельнулось. Жалость? Это была его собственная жалость, запертая в чужом теле. Но она не могла ничего изменить. Потому что события уже произошли. Он был здесь лишь зрителем, заточенным в оболочку умершей старухи.

Рука с кухонным ножом взметнулась вверх. Арсений хотел закричать, но голосовые связки Зинаиды издали лишь хриплое, каркающее проклятие. Раздался звук удара. Не лезвием — рукояткой. Тупой удар по голове. Котёнок замолчал. А страшная, нечеловеческая ненависть вдруг сменилась ликованием. Зинаида выпрямилась, тяжело дыша, и по её морщинистой щеке скатилась одинокая слеза счастья. Арсения захлестнула волна тошноты и абсолютного ужаса. Он понял. Это не просто видение. Это воспоминание. Подлинное, физически ощутимое воспоминание, записанное в нейронах погибшей кошки, которая сейчас лежала перед ним, освежёванная, на металлическом лотке. И, прикоснувшись к её мёртвым тканям, он каким-то непостижимым образом считал эту информацию.

Видение оборвалось так же внезапно, как и началось. Арсений резко вдохнул, словно вынырнув из-под толщи воды. Он сидел на своём стуле в мастерской. Лампа дневного света ровно гудела над головой. Вокруг были его инструменты, его чучела. Всё было на своих местах. Кроме одного: в левой руке он сжимал наполовину отделённую от черепа шкуру кошачьей головы, а скальпель в правой руке дрожал так, словно по нему пропустили ток. Он аккуратно, словно обезвреживая мину, отложил инструменты и стянул перчатки. Ладони были мокрыми от холодного пота. Во рту стоял металлический привкус страха.

— Что это? — спросил он в пустоту. Чучела смотрели на него своими стеклянными глазами и молчали. Впервые в жизни они показались ему не искусными копиями жизни, а вместилищами чего-то тёмного и невысказанного. Что если... что если в каждой из этих работ заперто нечто подобное? Отпечаток боли, страха или радости? Он ведь всегда считал, что работает просто с биологическим материалом, как столяр с деревом. А что, если он ошибается? Материалист до мозга костей, он не мог принять мистическое объяснение. Нет, должно быть рациональное зерно. Галлюцинация, вызванная усталостью и парами формальдегида. Да, точно. Хроническое отравление консервантами. Нужно проверить вытяжку, возможно, она забита, и концентрация паров превысила норму.

Он резко встал, открыл окно, впуская в помещение сырой и холодный воздух. Сделал несколько глубоких вдохов. Стало немного легче. Голова прояснилась, но на душе остался гадкий, саднящий осадок. Впервые за много лет ему не хотелось продолжать работу. Он посмотрел на полуобработанную Маркизу. Веки кошки были отвёрнуты, обнажая пустые глазницы. В этом не было ничего особенного, он видел такое тысячи раз, но сейчас вид черепа без кожи вызвал у него приступ дурноты. Он торопливо накрыл заготовку плёнкой и убрал в холодильник, подальше с глаз долой.

Следующие несколько часов он провёл в попытках занять себя чем-то механическим. Навёл порядок на стеллажах, перебрал коробку со стеклянными глазами, разложил их по оттенкам. Каталог, тактильное ощущение гладких стеклянных сфер в пальцах, подсчёт остатков — это всегда успокаивало его. Но сегодня спокойствие не приходило. Каждый раз, поднимая тот или иной глаз, он ловил себя на мысли: «А что видел ты? Чей страх в тебе?». Вот глаз с узким зрачком, явно от хищной птицы. А что, если он сейчас возьмёт чучело вальдшнепа и прикоснётся к его шкурке? Увидит ли он стремительный полёт, свист разрезаемого воздуха и внезапную дробь охотничьей дроби, разрывающей внутренности? Увидит ли он лицо охотника? Эта мысль была настолько реалистичной и леденящей, что он отдёрнул руку от чучела птицы, как от ядовитой змеи.

«Нет, — приказал он себе. — Ты сходишь с ума. Прекрати. Это просто куски мёртвой плоти, натянутые на проволоку. В них ничего нет. Ты не медиум, ты таксидермист».

Он повторил это вслух, чтобы придать словам больше веса. Голос в пустом помещении прозвучал глухо и неубедительно. Где-то наверху, в жилой части дома, скрипнула половица. Арсений вздрогнул, но тут же одёрнул себя — это всего лишь усадка старого дерева из-за перепада температур. Но сердце всё равно забилось чаще. Он вдруг ясно осознал, что все эти годы жил в окружении мертвецов, и никогда не задавался вопросом, что на самом деле приносят с собой их останки.