Глава первая. Там, где кончается тишина

Запах въедался в древесину верстака, в шершавые доски пола, в саму ткань рубашки, сколько бы Арсений её ни стирал. Это был сложный, многогранный аромат, который непосвящённый человек счёл бы просто химическим смрадом, но для Арсения он делился на десятки оттенков. Резкая, бьющая в носоглотку нота формалина смешивалась с приторной сладостью дубильных солей, а под ними, словно басовая партия в оркестре, угадывался едва различимый, но неистребимый дух самой смерти — запах остывающей плоти, остановившегося времени. Этот запах был его первым утренним приветствием и последним вечерним напутствием. Он стал частью его, как становится частью лесоруба запах смолы, а пекаря — мука, забившаяся в каждую пору кожи. Мастерская располагалась в полуподвале старого доходного дома на Петроградской стороне, в лабиринте проходных дворов, куда редко заглядывали случайные прохожие. Здесь, в искусственном полумраке, под светом ламп дневного света, гудящих ровно и убаюкивающе, Арсений Валерьевич Колчин занимался своим ремеслом. Ремеслом, которое у одних вызывало брезгливую дрожь, а у других — тихое, почти религиозное благоговение. Он возвращал мёртвых.

Нет, разумеется, он не воскрешал их в библейском смысле. Он был таксидермистом. Но для его клиентов, для тех, кто переступал порог этой пропахшей вечностью мастерской, держа в руках остывшее тельце любимого той-терьера или персидской кошки, он совершал чудо не меньшего масштаба. Он побеждал тление. Он дарил иллюзию, тонкую и прочную, как шёлк, иллюзию того, что разлука — это лишь дурной сон. Что пушистый друг всё ещё здесь, просто уснул. И будет спать всегда. Свернувшись калачиком на любимом кресле, положив морду на лапы, глядя перед собой стеклянными, искусно подобранными глазами. Глаза были его страстью и его проклятием. Он мог часами сидеть с коробкой заготовок, перебирая стеклянные полусферы с нарисованными зрачками, подбирая нужный оттенок радужки, ту самую янтарную искру или влажную зелень, которая составляла душу животного.

Сегодня он работал над сложным заказом. Русская псовая борзая по кличке Вихрь. Сложность заключалась не в размере, хотя изготовить чучело крупной, длинномордой собаки с её специфической анатомией — задача на несколько месяцев кропотливого труда. Сложность была в том, что Вихрь умер не своей смертью. Его сбила машина на загородном шоссе, где пёс, вырвавшись из вольера, бессмысленно и радостно бросился догонять уходящий за горизонт закат. Хозяин, пожилой отставной военный с потухшими глазами, привёз Арсению тело в мешке для строительного мусора. Тело было изуродовано, и Арсению пришлось долго, почти как патологоанатому, восстанавливать костную структуру черепа, сшивать разорванную кожу, подбирая клей, который выдержит натяжение. Работа была ювелирной.

Он отложил скальпель и потянулся, разминая затёкшую шею. В мастерской было тихо. Только холодильная установка, где в герметичных контейнерах хранились заготовки, мерно гудела свою бесконечную басовую ноту. Вокруг на стеллажах сидели, стояли и лежали плоды его многолетних трудов. Лиса с пушистым хвостом, застывшая в прыжке на каминной полке из искусственного камня. Два вальдшнепа в брачном полёте, подвешенные на невидимых лесках к потолку. Огромный серый кот по кличке Барсик, мирно спящий на специальной подушке, поджав под себя лапы, — классика жанра. Каждый из них был идеален. Форма, посадка головы, блеск шерсти — Арсений не признавал халтуры. Он был старомоден в своём перфекционизме, за что его и ценили в узких кругах. К нему ехали со всей страны, минуя десятки более дешёвых и быстрых «чучельников», которые заливали шкуры формалином, натягивали на топорные болванки из монтажной пены и вставляли дешёвые пуговицы вместо глаз. Клиенты Арсения Колчина платили за скорбь. За право не расставаться. За иллюзию присутствия.

Он взглянул на Вихря. Каркас из проволоки и папье-маше уже обрёл очертания стремительного бега. Передние лапы вытянуты, грудная клетка развёрнута, длинная шея напряжена. Оставалась самая ответственная часть — монтаж головы и работа с мордой. Именно в морде, в её выражении, заключалась та неуловимая искра жизни, которую так жаждали увидеть заказчики. Арсений взял со стола фотографию, присланную хозяином. Борзая стояла в поле, высокая трава скрывала ноги, и ветер трепал лёгкую бахрому на ушах. В глазах собаки была абсолютная, незамутнённая свобода. Арсений вздохнул и полез в коробку за стеклянными глазами. Нужен был карий, с вкраплениями янтаря и тёмной, почти чёрной обводкой. Вихрь. Карий — цвет ветра, гонимого по осенней листве.

Раздался звонок в дверь. Звук был резким, механическим, и он разрушил глубокую, вязкую тишину, словно камень, брошенный в болото. Арсений поморщился. Он не любил, когда его отвлекали от процесса, но запись была на сегодня. Он помнил: женщина с кошкой. Голос в трубке был надтреснутый, истеричный, такие звонки он научился узнавать сразу. Свежее горе, острое, как осколок стекла. Таким клиентам нужны не просто услуги, им нужна психотерапия. Им нужно выговориться, поплакать, показать фотографии на телефоне и убедиться, что мастер — не циничный мясник, а понимающий, сострадающий художник. Арсений умело играл эту роль, хотя сострадание в нём давно уснуло, придавленное грузом профессиональной деформации. Он не был жесток, нет. Просто за пятнадцать лет работы он насмотрелся на столько человеческих страданий, что они слились в одно серое, монотонное полотно. Смерть собаки или смерть хомячка — для хозяев это была трагедия. Для него — вторник.

Он вытер руки ветошью, снял рабочий фартук, испачканный квасцами и чем-то бурым, и накинул чистый халат. Нужно соответствовать. Он подошёл к двери, ведущей из производственного помещения в небольшую приёмную, которую он с гордостью именовал «салоном». Здесь было темнее, чем в мастерской. Тяжёлые тёмно-зелёные портьеры скрадывали дневной свет, создавая атмосферу будуара девятнадцатого века. В углу стояло чучело филина, расправившего крылья в вечном беззвучном крике. Вдоль стен — стеклянные витрины с образцами работ: белка с орехом в лапках, хорёк, замерший у искусственной норки, голова оленя, глядящая со стены затуманенным взором. Каждый предмет здесь дышал торжественной печалью. Арсений щёлкнул выключателем, и под потолком зажглась хрустальная люстра, отбрасывая на чучела сотни крошечных радужных зайчиков.

За дверью стояла женщина лет пятидесяти, бледная, с красными, заплаканными глазами. В руках она прижимала к груди плетёную корзину, укутанную в детский плед. Запахло уличной сыростью и валерьянкой.

— Проходите, — Арсений отступил в сторону, пропуская её в салон. Голос его звучал мягко, бархатисто, он давно выработал этот тон, успокаивающий, почти гипнотический.

Женщина — её звали Елена Павловна, как она представилась по телефону, — вошла, затравленно озираясь по сторонам. Её взгляд скользнул по филину, по оленьей голове и, наконец, остановился на витрине, где в неестественно комичной позе сидел йоркширский терьер в крошечной шляпке. Она вздрогнула и прижала корзину к себе ещё сильнее.

— Я принесла... принесла её, — прошептала она, и губы у неё затряслись. — Вот. Маркиза.

Она поставила корзину на журнальный столик и откинула край пледа. Внутри, на специальной охлаждающей подстилке, свёрнутая в позу эмбриона, лежала кошка. Обычная, чёрно-белая, дворовой породы. Мокрая шерсть слиплась сосульками, глаза были закрыты, а на морде застыло выражение, которое Арсений видел тысячи раз. Выражение удивлённого, непонимающего ухода. Смерть часто застаёт животных врасплох, они не философствуют о конце, и поэтому их посмертные маски так трогательно беззащитны.

— Сколько ей было лет? — спросил Арсений, скорее для того, чтобы заполнить паузу и дать женщине возможность начать говорить. Ему нужна была информация о темпераменте животного, но ещё больше ему нужно было успокоить клиентку, дать ей выплакаться, чтобы потом спокойно обсудить деловую часть.

— Семнадцать, — всхлипнула Елена Павловна. — Почти восемнадцать. Она у меня с института. Понимаете? Вся жизнь с ней прошла. Замуж выходила — она на подушке сидела. Разводилась — она мне руки лизала. А сегодня утром прихожу на кухню, а она на своём коврике... и всё. Всё. Коврик пустой.

Женщина разрыдалась. Арсений терпеливо ждал, глядя на кошку. У Маркизы была интересная расцветка: на чёрной голове белая «проточина» и белые «носочки» на лапах. Это усложняло работу. Если хозяйка захочет сохранить шкуру, а не закажет мумификацию, придётся очень аккуратно работать с красителями, чтобы белая шерсть не пожелтела от дубильных веществ. Арсений уже мысленно прикидывал схему. Поза «спящая на боку» скроет послеоперационный шов на животе, а голову можно будет чуть приподнять, словно кошка дремлет, но вот-вот приоткроет глаз.

— Я понимаю ваше горе, — произнёс он ритуальную фразу. — Маркиза прожила долгую и, я уверен, счастливую жизнь. Но её путь не окончен. Она может остаться с вами. В вашем доме. Спать на том же коврике, если вы захотите. Смотреть на вас. Я делаю всё, чтобы передать характер. Чтобы это было не просто чучело, а портрет. Скульптурный портрет души.

Он говорил и сам почти верил в это. Ложь во спасение, которая стала его профессией. Елена Павловна подняла на него мокрые, полные надежды глаза.

— Вы правда сможете? А то я уже звонила в одно место, там такой мужчина грубый был, сказал: «Везите, разберёмся, сделаем в лучшем виде, как при жизни будет». Но как-то так это прозвучало... будто он про табуретку говорит, а не про живое существо. А мне нужна не табуретка. Мне нужна Маркиза. Чтобы она смотрела, как раньше. У неё взгляд был такой... мудрый. Она всё понимала.

— Покажите мне фотографии, — попросил Арсений. — Желательно последние, где видно глаза и позы.

Женщина засуетилась, полезла в сумочку за телефоном. Арсений же, воспользовавшись паузой, бегло осмотрел кошку более пристально. Трупное окоченение уже начало проходить, тело было мягким, податливым. Хорошо. Значит, с момента смерти прошло больше двенадцати часов. Кожу ещё можно снять без особых проблем. Он осторожно приподнял веко кошки. Глаз был мутный, подёрнутый белесой плёнкой. Стекловидное тело деградировало, радужка потеряла цвет.

И тут он почувствовал это.

Это было мимолётное, едва уловимое ощущение. Лёгкий, как сквозняк, холодок, пробежавший от пальцев, коснувшихся мёртвой плоти, вверх по запястью к локтю. И странный, ни с чем не сообразимый укол тревоги. Перед глазами на долю секунды вспыхнула и погасла картинка: обшарпанный угол старой кухни, залитый неестественно жёлтым солнечным светом из маленького окошка. И чувство вины. Острое, как лезвие, чувство невыполненного обещания. Видения не было. Оно просто мелькнуло, как кадр из старой киноплёнки, вставленный в чужой фильм. Арсений моргнул и отдернул руку. «Переутомление», — подумал он. Вчера он лёг в четыре утра, заканчивая покраску внутренней стороны пасти для чучела волка. Глаза просто устали, мозг дорисовывает галлюцинации.

— Вот, смотрите! — Елена Павловна протянула ему телефон. На экране была фотография кошки, сидящей на подоконнике. Взгляд у неё действительно был необычный для кошки — слишком пристальный, тяжёлый, оценивающий. Не уютно-мурлыкающий, а какой-то гипнотический. — Тут она ещё молодая была, но характер видно. Она всегда смотрела прямо в душу. Муж мой бывший её боялся до дрожи. Говорил, что по ночам она ему спать не даёт, смотрит и осуждает. А я знаю, что она просто охраняла меня.

Арсений пролистал снимки. Типичная история. Одинокая женщина, развод, отсутствие детей. Кошка стала центром вселенной, заместительным объектом для нерастраченной любви и заботы. Эта Маркиза была для неё не просто питомцем. Это был якорь, удерживающий её психику в равновесии. И теперь этот якорь исчез, и женщина тонула. Задача Арсения — создать новый якорь, чучело, которое будет обладать той же функцией, но уже ничего не требовать взамен. Идеальный питомец. Вечный.

— Я вижу характер, — кивнул он, возвращая телефон. — Взгляд действительно пронзительный. Сделаем. Глаза подберём в точности. У меня есть немецкие стеклянные заготовки ручной работы, я расписываю их вручную, добиваясь нужного эффекта глубины. Это не фабричная штамповка. Ваша Маркиза будет смотреть на вас, как раньше.

— Только вы уж постарайтесь, — женщина сжала его локоть ледяными пальцами. — Я заплачу, сколько скажете. Мне соседка вас рекомендовала, у неё пекинес уже год как спит на подоконнике, как живой. Говорит, вы волшебник.

— Я всего лишь ремесленник, — скромно улыбнулся Арсений, высвобождая локоть. — Давайте оформим документы. Вы должны понимать, что процесс займёт время. Месяца три, может, четыре. Сушка, выделка, манекен... Спешка в нашем деле — враг.

Они прошли в угол салона, где стоял антикварный бюро с бланками договоров. Арсений заполнял графы своим бисерным почерком, вписывая кличку, породу, особые приметы. Белая проточина на лбу. Белые носочки. Зелёные глаза (уточнить по фото). Поза: лежащая, голова на лапах. Елена Павловна диктовала, а её голос то и дело срывался на шёпот, словно она разговаривала с покойницей, которая лежала в корзине в двух метрах от неё, и боялась разбудить её раньше времени.

Когда с формальностями было покончено, и женщина, ещё раз всплакнув, попрощавшись с корзиной, как с живым существом, вышла в серую морось питерского вечера, Арсений закрыл за ней дверь на тяжёлый засов и перевернул табличку «Открыто» в положение «Закрыто». В мастерской снова воцарилась тишина, но теперь она казалась уже не такой спокойной, как раньше. В ней появился какой-то новый оттенок. Словно кто-то невидимый затаил дыхание.

Он вернулся к верстаку. Корзина с Маркизой стояла на отдельном металлическом столе, где обычно проводилась первичная обработка. Вихрь на своём каркасе всё так же застыл в вечном беге. Арсений посмотрел на борзую, потом на кошку. На сегодня, пожалуй, хватит. Он убрал инструменты, протёр столы спиртовым раствором и накрыл заготовку Вихря влажной тканью, чтобы кожа не пересохла за ночь. Маркизу нужно было убрать в холодильник, но перед этим снять с неё ошейник и ещё раз тщательно осмотреть на предмет повреждений.

Он взял кошку на руки. Тело было лёгким, почти невесомым. Смерть всегда ворует вес. Он переложил её на смотровой лоток, поправил лампу. Скальпель привычно лёг в руку. Нужно было сделать надрез для инъекции формальдегидного раствора, чтобы законсервировать ткани изнутри до момента снятия шкуры. Кончик скальпеля коснулся кожи на животе, вспоров тонкую линию.