— Это какой-то сумасшедший дом, — Лариса нервно сглотнула. — Вяземцев был не просто биолог. Он был одержим. Идеей симбиоза, что ли.

За стеной что-то глухо стукнуло. Женщины замерли. Звук повторился — размеренный, тяжёлый, как будто кто-то бил по дереву. Стук доносился из дальнего конца коридора, оттуда, где предположительно находилась лестница в подвал. Лучи фонарей скрестились на дверном проёме, но тьма за ним казалась слишком густой, почти материальной.

— Я не пойду туда, — быстро сказала Динара. — Нам нужно уходить. То, что мы ищем, не здесь. Это в оранжереях. В доме мы просто теряем время.

Но Елена, словно заворожённая, сделала несколько шагов вперёд. Стук манил её, гипнотизировал. Ей казалось, что в нём слышится какой-то ритм, какой-то знакомый с детства ритм колыбельной. Голова слегка закружилась. Лариса схватила её за руку и резко дёрнула назад.

— Не смейте. Вы же видите, здесь всё пропитано этой дрянью. Запах цветов — это не просто запах. Это что-то, влияющее на мозг. Идёмте к оранжереям. Быстро.

Они почти бегом покинули особняк. На свежем воздухе Елене сразу стало легче, хотя сладковатый запах не исчез. Напротив, по мере приближения к оранжереям он делался всё интенсивнее, всё насыщеннее. Теперь к нему примешивалась нота чего-то мускусного, напоминающего запах разгорячённого человеческого тела.

Оранжереи выстроились в ряд — три громадных стеклянных сооружения, соединённых крытыми переходами. Когда-то это было чудо инженерной мысли, но сейчас от былого великолепия остались лишь ржавые конструкции и мутные, потрескавшиеся стёкла. Первая оранжерея, самая маленькая, зияла пустотой. Вторая, судя по всему, использовалась для выращивания тропических растений: сквозь запотевшие стёкла угадывались огромные, мясистые листья, похожие на лопасти вёсел.

Третья оранжерея, самая большая, была закрыта. Дверь — металлическая, новая, совсем не старая, — оказалась заперта изнутри. Лариса толкнула её, налегла плечом — безрезультатно. Тогда она обошла строение вокруг и обнаружила сбоку небольшое отверстие в стене, закрытое куском фанеры. Осторожно отодвинув фанеру, они заглянули внутрь.

То, что они увидели, заставило их замереть.

Огромное пространство оранжереи было наполнено мягким, зеленоватым свечением, исходившим от десятков странных, пульсирующих стручков, свисающих с потолка. Стручки были размером с кокон тутового шелкопряда, но выглядели влажными, полупрозрачными и, казалось, дышали — они то сжимались, то расширялись, издавая тихое, чмокающее звучание. Под каждым стручком стояло деревянное кресло, а на земле валялись обрывки одежды, в основном детской. Джинсы с лейблами, футболки, школьные пиджаки «Олимпа».

Елена зажала рот рукой, подавляя приступ тошноты. Лариса молча, побелевшими губами, шептала что-то похожее на молитву. А Динара вдруг издала сдавленный крик и указала в дальний угол.

Там, в глубине оранжереи, на специальном возвышении, похожем на алтарь, стоял чан, наполненный тёмной, маслянистой жидкостью. В чане, опутанное трубками и корневыми отростками, находилось тело. Детское тело. Мальчик лет двенадцати, неподвижный, с закрытыми глазами, но, судя по едва заметному движению грудной клетки, живой. Его кожа была бледной, почти прозрачной, а вены, просвечивающие сквозь неё, казались тёмными, зеленовато-чёрными нитями. Корни, выходящие из труб, оплетали его руки и ноги, уходя в чан, в землю, в стены.

— Это оригинал, — выдохнула Елена. — Это один из детей.

Лариса опустила фонарь и подошла ближе. Мальчик, подключённый к системе трубок, казался одновременно мёртвым и живым. Его лицо было безмятежным, но абсолютно лишённым выражения — словно восковая маска, надетая на пустоту. Губы едва шевелились, беззвучно артикулируя какие-то слоги.

— Он что-то говорит, — прошептала Динара.

Они замерли, вслушиваясь. Шёпот был едва слышен, словно шуршание сухих листьев: «…идеальный… должен быть идеальным… память передана… я помню маму… я помню её запах… я хочу быть идеальным…».

— Он не человек, — глухо произнесла Лариса. — Это оболочка. Все наши дети прошли через это. Их подключили к этой… системе. И то, что теперь живёт в наших домах, — не они. Это копии.

В этот момент один из стручков над их головами лопнул с влажным, хлюпающим звуком. Из него на пол вывалилось существо — человеческий силуэт, но покрытый прозрачной слизью, с мягкими, ещё не до конца сформировавшимися конечностями. Существо судорожно дёргалось, хватало ртом воздух, издавая булькающие звуки. Затем, прямо на глазах потрясённых женщин, его черты начали меняться, заостряться, обретать узнаваемые контуры. Ещё минута — и перед ними лежал, скорчившись, ребёнок, мальчик с лицом Павла Корсакова. Абсолютно точная копия, вплоть до родинки на подбородке.

Копия открыла глаза. Они были пустыми, но в них уже теплилась искра сознания. Она посмотрела на женщин, переводя взгляд с одной на другую, и вдруг произнесла чистым, лишённым интонаций голосом:

— Вы не должны здесь находиться. Это нарушает протокол.

Лариса выхватила баллончик с перцовым спреем, но копия, не делая резких движений, просто улыбнулась — той самой жуткой, механической улыбкой, которую Елена видела у своего Матвея.

— Вы боитесь. Это нормально. Но бояться нечего. Мы — улучшенная версия. Мы приносим порядок. Мы приносим совершенство.

— Что вы такое? — выкрикнула Динара. — Что вы сделали с нашими детьми?!

— Ваши дети были хаотичны. Они страдали. Они причиняли боль вам и себе, — копия говорила спокойно, словно объясняя прописную истину. — Мы — следующая ступень. Вы должны радоваться. Ваши семьи станут идеальными.

Елена, не помня себя, шагнула вперёд.

— Где мой сын? Где настоящий Матвей?

Копия посмотрела на неё внимательно, и в её глазах мелькнуло нечто похожее на узнавание.

— Ваш сын уже интегрирован. Его память, его эмоции, его знания — всё это сохранено и передано новой форме. Оригинальная биомасса утилизирована. Ваш Матвей теперь — совершенство. И скоро вы присоединитесь к нему.

— Что это значит? — Лариса сжала баллончик до хруста. — Что значит «присоединитесь»?

— Мы изучаем семьи, — ответила копия, словно цитируя заученный текст. — Каждая семья — экосистема. Каждый родитель — носитель уникальной информации. Когда мы изучим вас, когда узнаем всё, что вы знаете, чувствуете, помните, — вы тоже получите усовершенствованные копии. А оригиналы будут утилизированы. Это естественный процесс. Эволюция.

В оранжерее воцарилась мёртвая тишина. Затем, словно по сигналу, все оставшиеся стручки начали лопаться один за другим. Из них, скользя в слизи, выбирались десятки копий — подростков, ещё не законченных, но уже со знакомыми лицами. Лицами их детей. Они поднимались на ноги, разминали конечности и смотрели на трёх женщин пустыми, но пристальными глазами.

Лариса, не дожидаясь, пока все они придут в себя, рванула к выходу, увлекая за собой остальных. Они выскочили наружу, в сырой, холодный воздух леса, и побежали по аллее к воротам. Сзади слышались лёгкие, шуршащие шаги — копии следовали за ними, не отставая, но и не пытаясь догнать. Словно конвоиры, провожающие гостей до границы.

У машины они, задыхаясь, упали на сиденья. Лариса повернула ключ зажигания, и внедорожник, взревев, сорвался с места. Позади остались ворота ботанического сада, оранжереи, чан с живым мальчиком, лопнувшие стручки. Но страх не остался позади. Он сидел в салоне вместе с ними, дышал им в затылок, смотрел на них из зеркала заднего вида.

— Они хотят заменить и нас, — дрожащим голосом проговорила Динара. — Это вообще возможно?

— Они уже заменили наших детей, — ответила Лариса, глядя на дорогу побелевшими от напряжения пальцами. — Почему бы им не заменить взрослых?

Елена молчала. Она думала о том, что сказала копия: «Когда мы изучим вас… вы тоже получите усовершенствованные копии». Значит, процесс уже запущен. Значит, Матвей-копия не просто живёт в её доме — он собирает информацию. Задаёт вопросы. Наблюдает. Изучает. Каждое её слово, каждое движение, каждая эмоция — всё это кормит неведомый разум, который готовится создать её собственную замену.

Машина выехала на шоссе. Лес остался позади. Впереди были посёлок, дома, и — новые копии, ждущие их возвращения.

— Мы должны предупредить остальных, — сказала Лариса. — Собрать всех. Рассказать, что мы видели.

— Нас сочтут сумасшедшими, — возразила Динара. — Наши мужья, остальные родители — они не поверят. Они уже рады переменам. Они видят послушных, успешных детей и думают, что это чудо воспитания. А когда мы расскажем про коконы и подмены, они скажут, что у нас истерика.

— Но мы видели это своими глазами! — воскликнула Елена. — У нас есть доказательства? Фотографии?

Никто не сделал ни одного снимка. В том хаосе и ужасе никто даже не вспомнил про мобильные телефоны, спрятанные в карманах. Теперь это казалось роковой ошибкой.

— У нас нет доказательств, — согласилась Лариса. — Но у нас есть слова. И ещё у нас есть Мария Игнатьева. Она знает правду. И, возможно, есть другие матери, которые нам поверят.

— А что потом? — спросила Елена. — Что мы будем делать, если убедим остальных? Поедем в сад с оружием? Вызовем полицию? Сожжём оранжереи?

— Не знаю, — Лариса впервые за всё время отвела взгляд от дороги и посмотрела на Елену. В её глазах стоял страх, который она больше не пыталась скрыть. — Но сидеть и ждать, пока нас, одну за другой, начнут «утилизировать», я не собираюсь.

Дорога обратно заняла около часа. Когда Елена вышла из машины у ворот своего дома, ей показалось, что дом изменился. Или это она изменилась? Теперь она видела его не как уютное убежище, а как ловушку, в которой её поджидает копия сына, собирающая информацию.

В прихожей её встретила тишина. Повар ушёл, водитель уехал, мужа не было — он предупредил, что вернётся поздно. Лишь наверху, в комнате Матвея, горел свет. Елена на ватных ногах поднялась по лестнице.

Дверь была открыта. Матвей сидел за столом и писал что-то в тетради. Перед ним на столе стояла небольшая стеклянная банка, а в ней, в прозрачной жидкости, плавал крошечный, сморщенный корешок.

— Мама, — произнёс он, не оборачиваясь. — Ты сегодня видела что-то интересное?

Елена молчала.

— Ты была в ботаническом саду, — продолжал Матвей ровным голосом. — Я знаю. Я чувствовал это. Там красиво, правда?

— Откуда ты знаешь? — прошептала она.

— Мама, — он развернулся и посмотрел на неё тем же чужим, спокойным взглядом. — Мы все связаны. Я, Павел, Карим, Алиса — мы едины. Мы — одно. И то, что знает один из нас, знают все. Ты не должна была туда ходить. Но теперь, когда ты знаешь правду, всё станет проще. Ты видела, как мы рождаемся. Возможно, ты видела тех, кто ещё не завершён. Это не страшно. Страшно будет только вначале. Потом станет легко. Идеально.

Он встал и шагнул к ней. Елена попятилась, но упёрлась спиной в дверной косяк.

— Не приближайся.

— Мама, ты моя мама. Ты дала мне жизнь. А теперь я дам тебе новую жизнь. Вечную. Без ошибок. Без страданий. Просто позволь мне узнать тебя до конца. Расскажи мне всё. Всё, что ты помнишь: о своём детстве, о бабушке, о дедушке, о первой любви, о своих страхах, о своих тайнах. Мне нужно всё. И тогда ты будешь сохранена.

— Сохранена? — Елена сорвалась на крик. — Как в банке? Как те существа в подвале?

— Нет, — в голосе Матвея прозвучала обида — искусно сымитированная, но на мгновение почти убедительная. — Ты будешь жить. В обновлённом теле. Ты будешь идеальной мамой, а я — идеальным сыном. Наша семья станет совершенной. Это дар, мама. Не отвергай его.

Елена выскочила из комнаты и захлопнула дверь. Руки тряслись так, что она едва попала в замок. С той стороны не доносилось ни звука — ни шагов, ни голоса. Матвей остался внутри, словно ожидая, когда она успокоится и снова станет доступной для «изучения».

Она спустилась вниз, в гостиную, и села в то же кресло, в котором провела предыдущую ночь. В доме снова было тихо, но теперь тишина казалась ей враждебной, угрожающей. Каждый предмет обстановки, каждая безделушка выглядели как часть декорации, в которой она была заперта вместе с существом, носящим лицо её сына.

Через час зазвонил телефон. Звонила Лариса. Голос её был глух, словно она говорила сквозь сжатые зубы.

— Артур знает, — сказала она без предисловий. — Знает, что мы были в саду. Спрашивал, понравилось ли мне. Предлагал «продолжить знакомство». Елена, они связаны. Это коллективный разум. Каждая копия знает то, что знают остальные. Они предупредили друг друга о нас.

— Что нам делать? — спросила Елена, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Я собираю экстренное собрание родительского комитета. Завтра утром. В моём доме. Десять утра. Пригласим тех, кому можно доверять. И Марию Игнатьеву. Попытаемся выработать план. А до того времени… не разговаривайте с Матвеем. Не давайте ему информации. Не отвечайте на вопросы. Притворитесь, что ничего не знаете. Это трудно, но это наш единственный шанс замедлить процесс.

— Замедлить? — переспросила Елена. — А остановить?

Лариса долго молчала, прежде чем ответить.

— Я не знаю, можно ли его остановить. Но попытаться мы обязаны.

В трубке раздались гудки. Елена положила телефон на стол и обхватила голову руками. Остановить. Как можно остановить то, что уже проникло в самое сердце её семьи? Что надеть на себя лицо её ребёнка? Что говорит её голосом и знает её мысли?

Она подняла глаза и увидела отражение в тёмном экране выключенного телевизора. Из отражения на неё смотрела она сама — усталая, испуганная, раздавленная. Но ей показалось, что в глубине отражения, за её плечом, стоит кто-то ещё. Маленькая фигурка с неподвижным лицом и пустыми голубыми глазами.

Она резко обернулась. Позади никого не было. Только лестница уходила в темноту второго этажа, где в запертой комнате сидел тот, кто называл себя её сыном, и терпеливо ждал продолжения разговора. Где-то наверху, в тишине дома, едва слышно треснула половица, словно кто-то переступил с ноги на ногу.