Глава третья: Владения Бездны

Сон не принес отдыха. Он был черной, вязкой трясиной, затягивающей сознание в пучину чужих воспоминаний. Артему снилось, что он не он. Он был кем-то другим — существом из плоти и костей, но чья плоть была холодной, а кости — полыми, словно выеденными изнутри. Он шел по бесконечному лабиринту из черного песчаника, стены которого пульсировали, как гигантские внутренние органы. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим озоном после грозы и разложившейся органикой. Вместо неба над головой клубился багровый, беззвездный туман, изредка вспыхивающий зарницами беззвучных молний.

Его ноги, чужие и непослушные, несли его вперед по извилистым коридорам. Он чувствовал жгучую, всепоглощающую тоску. Тоску по чему-то утраченному, по какому-то свету, который он когда-то знал, но уже не мог вспомнить. Впереди, в конце одного из тоннелей, мерцал слабый, зеленоватый свет. Он тянулся к нему, но чем ближе он подходил, тем дальше свет отступал, пока не погас совсем. И тогда из темноты на него уставились десятки бледных, расплывчатых лиц. У них не было ртов, но их безгласные крики пронзали его мозг, как раскаленные иглы.

Он проснулся с одним этим криком в горле. Резко сел на кровати, сердце колотилось, как птица в клетке. Было утро. Яркий солнечный свет, пробивавшийся сквозь брезент палатки, казался кощунственным после того мрака. Он был жив. Он был в своем лагере. Но сон был настолько реальным, что еще несколько минут он не мог отделаться от ощущения, что его кожа холодная, а в легких — тот самый смрадный воздух лабиринта.

Амулет на его груди был теплым. Не горячим и не холодным, а температурой человеческого тела. Словно он стал его частью.

Артем встал, его движения были медленными, автоматическими. Он сварил кофе на газовой горелке, его руки дрожали. Он пытался не думать о сне, о Тени, о пропавшем Игоре. Он сосредоточился на бытовых, простых вещах: помыть кружку, подмести палатку, проверить генератор. Но его мысли возвращались к одному: амулету.

Он взял его в руки, рассматривая при дневном свете. Камень был прекрасен в своей жуткой, неестественной красоте. Глубинная чернота манила, обещая раскрыть тайны мироздания. Щупальцеобразные отростки, обрамлявшие центральную каплю, теперь казались ему не статичными, а застывшими в движении, словно они были сняты на высокоскоростную камеру в момент своего извивания.

«Что ты такое?» — прошептал Артем.

И тогда в его голове, тихо и отчетливо, прозвучал ответ. Не голос, а скорее мысль, чужая, вползшая в его сознание.

Врата.

Артем ахнул и отшвырнул амулет на стол. Он отскочил, как живой, и замер. Прошло несколько секунд. Ничего не произошло. Только в ушах стояла тишина, более гнетущая, чем любой звук.

Он подошел ближе. Амулет лежал безмолвно. Было ли это его воображением? Плодом стресса и недосыпа? Или артефакт действительно начал общаться с ним?

Осторожно, как сапер бомбу, он снова поднял его и повесил на шею. Цепочка коснулась кожи, и странное спокойствие снова вернулось к нему. Тревога отступила, уступив место холодному, почти клиническому любопытству.

Он решил вернуться к черному сооружению. Теперь, когда он был один и никто не мешал, он мог изучить его должным образом. Взяв фотоаппарат, измерительные инструменты и блокнот, он направился к скале.

Дверь была закрыта. Он попытался нажать на нее, но каменная плита не поддалась. Ниша для ключа была пуста. Артем сфотографировал ее, сделал замеры. Все было стерильно и безжизненно. Никаких следов его вчерашнего проникновения, никаких следов того, что здесь проползало нечто, утягивая за собой Игоря.

Он обошел сооружение кругом. Оно было идеально встроено в скалу, не оставляя ни малейшего зазора. Казалось, оно не было построено, а выросло здесь, как кристалл. На внешних стенах не было ни единой надписи, ни единого символа. Полная аномалия для древнеегипетской культуры, где любое значимое место покрывалось картушами и изображениями богов.

Он присел на корточки, изучая грунт у входа. Песок был чист. Слишком чист. Ни следов насекомых, ни опавших листьев от редких пустынных кустарников. Ничего. Как будто жизнь обходила это место стороной.

И тогда его взгляд упал на скалу над входом. Что-то привлекло его внимание. Не символ, а просто неровность, трещина в камне. Но ее очертания были слишком правильными. Он встал на ящик с инструментами, чтобы приблизиться.

Это не было трещиной. Это была выветренная, почти стертая временем петроглиф. Изображение было примитивным, высеченным грубыми ударами. Оно изображало человека, стоящего на коленях. Над ним возвышалось нечто бесформенное, с множеством щупалец, исходящих из центральной массы. Из человека к этому существу тянулись тонкие линии, словно испарения или душа. А в руках человек держал предмет, форму которого было трудно разобрать, но Артем узнал ее. Перевернутая капля. Амулет.

Он сфотографировал петроглиф с разных ракурсов. Сердце его бешено колотилось. Это было первое прямое свидетельство. Первое доказательство того, что артефакт не был его паранойей. Древние люди видели его. И боялись его.

Спустившись, он почувствовал легкое головокружение. Солнце палило с небес, но ему снова стало холодно. Он посмотрел на амулет на своей груди. Камень словно подмигнул ему, на мгновение отразив луч света так, что он ударил Артему прямо в глаза, ослепив его.

Вернувшись в лагерь, он почувствовал себя странно. Время словно сжалось и растянулось одновременно. Он сел за стол, чтобы обработать фотографии, и следующее, что он осознал, — был уже глубокий вечер. Прожекторы лагеря были включены, а он сидел перед ноутбуком, уставившись в экран. На нем были открыты снимки петроглифа. Он не помнил, как их загружал, как их увеличивал и обрабатывал. Последние несколько часов выпали из его памяти.

Он почувствовал голод и жажду. Вставая, он заметил на своем запястье странную метку. Тонкую, красную полоску, похожую на след от веревки или на неглубокий порез. Он не помнил, чтобы он мог так пораниться. Прикоснувшись, он почувствовал легкое жжение.

Он вышел из палатки, чтобы разогреть себе ужин. Ночь была тихой, но не спокойной. Воздух был напряжен, словно перед грозой. Он стоял у газовой горелки, помешивая тушенку в котелке, когда услышал музыку.

Она была тихой, доносящейся как будто из-под земли. Это была мелодия, которую он знал. Старинный русский романс. Его мать часто напевала его, когда он был ребенком. Теплый, грудной голос, запах пирогов с капустой на кухне, безопасность домашнего уюта…

Слезы навернулись ему на глаза. Он обернулся. Музыка доносилась из палатки Игоря. Из той самой палатки, которая была пуста.

Ледяной ужас сковал его. Это не могло быть правдой. Это была ловушка. Он знал это. Но сердце его рвалось на этот звук. На этот обрывок прошлого, на этот призрак нормальной жизни.

Он сделал шаг в сторону палатки. Затем еще один. Мелодия становилась громче, голос певицы — более отчетливым. Теперь он слышал не только мелодию, но и слова — грустные, о потерянной любви.

Он стоял у входа в палатку. Его рука дрожала, когда он потянулся к молнии.

— Игорь? — позвал он, и его голос прозвучал слабо и жалко.

В ответ музыка стихла. Воцарилась тишина. Затем из-за полога палатки донесся тихий, всхлипывающий звук. Как будто кто-то плачет.

Артем резко дернул молнию.

Палатка была пуста. На полу лежал маленький, карманный плеер с наушниками. Экран его был темным. Артем поднял его. Он был холодным и мертвым. Батарейка давно должна была сесть.

Он нажал кнопку включения. Ничего. Он встряхнул его. И тогда из динамиков плеера, с шипением и хрипом, полилась та самая мелодия. Голос его матери, но теперь искаженный, замедленный, словно запись на размагничивающейся пленке. А за ним, едва различимо, слышался другой звук — тихий, безрадостный смех.

Артем в ужасе швырнул плеер о землю. Тот разбился, и музыка прекратилась.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на осколки пластика. Это была насмешка. Издевательство над его самыми светлыми воспоминаниями. Сила, стоящая за амулетом, не просто пугала его. Она изучала его. Она знала его слабости.

Он побежал обратно к своей палатке, чувствуя, как паника нарастает внутри него, как приливная волна. Он не мог оставаться здесь еще одну ночь. Он сойдет с ума.

Войдя в палатку, он начал лихорадочно собирать вещи. Он швырял в рюкзак все, что казалось необходимым: воду, еду, документы, ноутбук. Он должен был дойти до шоссе. Сто километров? Сто пятьдесят? Неважно. Он умрет от жажды в пустыне, но это будет лучше, чем оставаться здесь с этой… этой штукой.

Он потянулся к амулету на своей шее, чтобы сорвать его. Его пальцы сжали холодную цепь.

И не смогли разомкнуть замок.

Он дернул сильнее. Цепь впилась в кожу, но не поддалась. Он попытался просунуть палец под нее. Бесполезно. Замок был простым карабином, но теперь он казался спаянным намертво. Он схватил нож и попытался поддеть им защелку. Нож соскользнул, оставив на коже царапину. Кровь выступила тонкой линией.

Амулет словно прирос к нему. Он был частью его.

Отчаявшись, он схватил цепь обеими руками и изо всех сил потянул на себя. Боль была адской, он почувствовал, как звенья впиваются в плоть, грозя сломать ему шейные позвонки. Но цепь не порвалась. Она даже не деформировалась.

Словно в ответ на его ярость, амулет на его груди вдруг стал ледяным. Холод пронзил его насквозь, заставив зубы стучать. В голове его снова зазвучал тот самый голос, но на этот раз он был громким и властным.

ОСТАНОВИСЬ.

Артем замер. Его руки бессильно опустились. Воля, ярость, страх — все ушло, оставив лишь пустоту и покорность. Он понял. Он не может уйти. Он не может избавиться от амулета. Он принадлежит ему.

Он медленно опустился на колени, потом на пол. Он сидел, уставившись в пустоту, пока холод от камня не прошел, сменившись привычной теплотой. Он был пленником. В роскошной, бескрайней тюрьме под названием пустыня, с единственным надзирателем — черным камнем на его груди.

Прошло несколько часов. Артем не двигался. Он перебирал в уме все варианты и не находил ни одного. Бежать нельзя. Остаться — значит сойти с ума или умереть. Он был в ловушке.

Ночь приближалась к своей середине, когда он наконец пошевелился. Его взгляд упал на сундук. На дне, под бумагами, лежала бутылка виски. Он допил ее остатки, не чувствуя ни вкуса, ни жжения. Алкоголь ударил в голову, притупив остроту страха, но не изгнав его полностью.

Он снова лег в кровать, повернувшись лицом к стене. Он не хотел видеть палатку, не хотел видеть амулет. Он хотел исчезнуть.

И тогда он снова услышал шепот. Но на этот раз он был другим. Не зловещим, не угрожающим. Он был… печальным. Тихим, как шелест страниц старой книги. В нем не было безумия, а была бесконечная, изнуряющая тоска. Та самая тоска, которую он чувствовал во сне.

Шепот звал его. Не по имени, а каким-то другим, древним словом, которое он не понимал, но которое отозвалось в нем на каком-то глубинном, подсознательном уровне.

Он повернулся. В палатке никого не было. Но шепот продолжался. Он исходил отовсюду и ниоткуда одновременно.

Помоги…

Слово было едва различимо, но он его уловил.

Помоги нам…

«Кому?» — подумал Артем, не решаясь произнести это вслух.

Мы… заперты… Врата… открыты… но путь… закрыт…

Он сел, прислушиваясь. Шепот был полон боли. Это была не одна сущность, а множество. Хор потерянных душ.

Он… хранитель… он… ждет… ключ… у тебя…

«Какой ключ? Что я должен сделать?» — на этот раз он прошептал это.

Верни… верни его… в Бездну… закрой… Врата…

«Как? Я не знаю как!»

Лабиринт… помни… ты видел… веди нас…