Глава третья: Каменное логово

Дорога превратилась в бесконечный туннель, пробитый слабым светом фар сквозь непроглядную темень ночи и стену безучастного леса. Алексей, прижав к груди рюкзак с книгой, чувствовал ее холод сквозь ткань и наполнение, словно от нее исходила не температура, а сама суть холода, выхолащивающая жизнь. Он не отрывал взгляда от бокового окна, где черные стволы сосен и елей мелькали, как частокол тюремной ограды. Иногда, на миг, между деревьями мелькало движение — слишком быстрое, чтобы разглядеть, слишком угловатое, чтобы быть зверем. И вспыхивали, гасли, плыли в такт движению машины те самые тускло-зеленые огоньки. Они не были отражением света фар. Они были живыми, внимательными, преследующими.

— Они следят, — хрипло проговорил Алексей, не в силах больше молчать.

Михаил Игнатьевич, крепко сжимавший руль, кивнул, не сводя глаз с асфальта.

— Вижу. Уже минут двадцать. Они не приближаются. Не отстают. Просто… сопровождают. Как эскорт.

— Или как погоня, которая знает, что мы никуда не денемся.

Он был прав. Ощущение было не просто погони. Это было ощущение кокона, паутины, в которой они застревали с каждой пройденной милей. Лес по сторонам дороги казался все более чужим, неестественно густым и безмолвным. Даже шум ветра в кронах не долетал до них, будто машина двигалась в звуковом вакууме, и лишь рев мотора нарушал эту гнетущую тишину.

— Далеко еще? — спросил Алексей.

— Свернем с трассы через пять километров. Потом грунтовка. Поселок в глубине, у старого карьера. Зимой там почти никто не живет, кроме Марфы — местной сторожихи, да пары-тройки дачников-чудаков, которые зимуют. Идеальное место, чтобы не привлекать внимания.

«Чтобы не привлекать внимания людей», — мрачно подумал Алексей. А вот внимание нелюдей они привлекли сполна.

Он вздрогнул, когда прямо перед лобовым стеклом, в свете фар, промелькнула тень, ударившись о стекло с глухим шлепком. Но это была лишь крупная ночная птица — сова или филин, выскочившая из леса. Голубев выругался и слегка сбросил скорость. Однако после этого случая Алексей заметил, что зеленые огоньки в лесу участились, сблизились, будто возмущенные вторжением в их владения. А в воздухе, едва уловимо, запахло сыростью и тлением, тем самым знакомым горьковато-сладким запахом книги.

— Запах чуешь? — спросил он.

— Чую, — коротко бросил Голубев. — Он идет не от книги в рюкзаке. Он идет снаружи. Они меняют пространство вокруг себя. Заражают его.

Этот вывод, высказанный вслух, повис в салоне, наполненный новым, леденящим смыслом. Существа не просто преследовали их. Они изменяли реальность по своему подобию, растягивая свою чужеродную сущность, как пятно масла на воде.

Наконец, они свернули с асфальта на разбитую грунтовку, ведущую в лесную чащу. Машину начало мотать по ухабам и колеям, заполненным черной, жидкой грязью. Деревья сомкнулись над дорогой, образуя темный тоннель, в котором свет фар выхватывал лишь куски гнилых коряг, заросли крапивы и покосившиеся верстовые столбы. Зеленые огоньки теперь плыли прямо у кромки дороги, иногда показываясь между стволами так близко, что Алексей различал не просто точки света, а нечто вроде мутных, пульсирующих сфер, внутри которых копошилась тьма.

— Держись, — пробормотал Голубев, когда машина с грохотом преодолела особенно глубокую выбоину. — Еще пара километров.

Эти километры показались вечностью. Давление в салоне нарастало. Воздух стал густым, тяжелым для дыхания. Алексей почувствовал знакомое головокружение, то самое истончение реальности, которое предшествовало появлению тварей. Он обернулся и посмотрел в заднее стекло. Дорога позади них тонула во мгле, но в этой мгле, на некотором расстоянии, двигалось что-то крупное. Неясный, расплывчатый силуэт, который, казалось, не шел, а перетекал с места на место, пропуская стволы деревьев сквозь себя. От него исходило слабое, но зловещее мерцание, будто оно было соткано из гниющей фосфоресценции.

— Михаил… сзади…

— Не смотри, — резко сказал Голубев. — Не смотри прямо. Периферийным зрением они менее… активны. Похоже, прямой взгляд, внимание — это часть механизма. Они питаются вниманием. Как и книга.

Алексей отвернулся, уставившись в спидометр. Но краем глаза он все равно видел это плывущее мерцание, эту невыносимую, чужеродную грацию движения.

Наконец, впереди мелькнули огни — не зеленые, а обычные, желтые, тусклые, но такие человеческие, такие родные, что на глаза Алексея навернулись слезы облегчения. Это были фонари на столбах, окружавших небольшой поселок. Вернее, то, что от него осталось: два десятка темных, покосившихся дач, пара кирпичных домов постройки шестидесятых, заброшенная котельная с обвалившейся трубой. Поселок спал мертвым, зимним сном. Только в одном окне, в самом конце единственной улицы, горел свет.

— Это дом Марфы, — пояснил Голубев, направляя машину к небольшому, крепкому срубу, стоящему на отшибе, почти у кромки старого, заполненного черной водой карьера. — Она знает, что мы едем.

Они подъехали к калитке. Дверь в дом открылась еще до того, как они заглушили мотор. На пороге стояла женщина лет семидесяти, высокая, прямая, как жердь, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и с лицом, изрезанным глубокими морщинами, но не дряхлым, а жестким, словно высеченным из гранита. В ее руках была не лампа, а старинный, массивный керосиновый фонарь. Его свет выхватывал из темноты ее пронзительные, не по возрасту яркие глаза, которые сейчас сурово изучали подъехавших.

Голубев вылез из машины.

— Марфа, здравствуй. Спасибо, что ждала.

— Ждала, — коротко кивнула она, и ее взгляд перешел на Алексея, который, сжимая рюкзак, выбрался на хлипкий деревянный настил, заменявший тротуар. — Это тот, с бедой?

— Он самый. Помоги нам, старуха. Надо в подвал.

Марфа что-то пробормотала себе под нос, шагнула назад, впуская их в дом.

Внутри было чисто, аскетично и очень тепло — топилась большая кирпичная печь. Пахло хлебом, сушеными травами и воском. Обычный, уютный, человеческий мир. После того, что они пережили, это было почти невыносимо. Алексей почувствовал, как его тело дрожит мелкой, непроизвольной дрожью — сброс адреналина, реакция на временную безопасность.

— Что за вами гонится? — прямо спросила Марфа, ставя фонарь на стол. Ее глаза не отрывались от рюкзака в руках Алексея.

— Ты не поверишь, — начал Голубев.

— Я видала в этой жизни всякое. Особенно здесь, у карьера. Говори.

И Голубев, опуская самые невероятные детали, но не скрывая сути, рассказал о книге, о странных явлениях, о том, что они видели в хранилище и на дороге. Марфа слушала молча, не перебивая, ее лицо оставалось непроницаемым. Когда он закончил, она долго смотрела на рюкзак.

— Принеси, — сказала она Алексею.

Он колебался.

— Это опасно. Может… призвать их.

— Не здесь, — уверенно сказала старуха. — Мой дом на хорошем месте стоит. Старые знали. Камни под фундамент особые клали. Не всякой нечисти сюда ход открыт. Показывай.

Алексей, посмотрев на Голубева, который кивнул, развязал рюкзак и извлек черный сверток. Развернув его на грубом деревянном столе, он отступил на шаг. Марфа приблизила фонарь. При свете керосинового пламени древний символ на переплете казался еще глубже, еще таинственнее. Старуха не прикоснулась к книге. Она лишь внимательно, долго смотрела на печать, водила ладонью над обложкой на расстоянии, будто ощупывая невидимое поле.

— Холодит, — констатировала она. — И крутит. Не по-нашему. Не отсюда эта вещь. И знак этот… я не знаю его. Но подобное видела.

— Где? — сразу спросил Голубев.

— Не на бумаге. На камне. В старом карьере. Там, где добычу вели до войны, а потом бросили, потому что люди стали с ума сходить да в шахтах пропадать. Есть там одна штольня, затопленная. Над входом, под водой, если светить, видно что-то вроде резьбы. Не наша резьба. И холод от того места идет, летом лед не тает. Местные обходят стороной. Говорят, там «нижний народ» живет. А по-вашему, по-ученому, может, и ваши твари.

Алексей и Голубев переглянулись. Совпадение? Или книга была не единственным «ключом»? Может, место карьера само по себе было тонким местом, слабой точкой в ткани мира, куда когда-то кто-то намеренно или случайно «встроил» такую же печать, пытаясь запечатать дыру? А теперь он, Алексей, открыл другой затвор, и оба места резонировали?

— Надо смотреть книгу, — сказал Голубев. — Искать способ закрыть это.

— Подвал готов, — кивнула Марфа. — Спускайтесь. Я посторожу тут. Если что, крикните. И не открывайте книгу просто так. Держите при себе… это. — Она полезла в сундук и достала два небольших мешочка из грубой ткани, перевязанных бечевкой. — Соль, да железный гвоздь, да зверобой. Старая защита. Может, и поможет от малого. От большого — нет.

Они взяли обереги — Алексей с горькой усмешкой подумал, что против инопространственных сущностей это все равно, что плеваться в ураган, — и последовали за Марфой в сени. Там, под половицей с кольцом, был люк. Старуха откинула его, открыв черный провал, откуда пахнуло сыростью, глиной и холодным камнем.

— Лестница крутая. Осторожно.

Голубев взял фонарь и пошел первым. Алексей, с книгой под мышкой, последовал за ним. Деревянные ступени скрипели под ногами. Подвал оказался просторным, выложенным из дикого камня. Здесь было чисто, сухо и относительно тепло — видимо, часть тепла от печи поступала и сюда. В углу стояли стол, два стула, полки с банками консервации и старыми вещами. На одной из полок Голубев сразу увидел свои книги — несколько десятков томов в старых переплетах, а также ящик с инструментами: лупы, пинцеты, перчатки, фотоаппаратура, даже небольшой микроскоп.

— Моя полевая лаборатория, — мрачно пошутил Голубев, зажигая еще две керосиновые лампы. Свет рассеял мрак, но углы подвала все равно тонули в глубокой тени. — Теперь, Алексей, мы должны стать детективами самого страшного преступления — против реальности.

Они осторожно положили книгу на стол, предварительно застеленный чистой тканью. При свете ламп она выглядела еще зловещее. Холодный ореол вокруг нее был почти осязаем.