Глава 2. Гость

Грохот падающей двери прокатился по квартире подобно удару грома, но Виктор не услышал его — он ощутил этот звук всем телом, каждой костью, каждым нервным окончанием, как ощущают подземный толчок. Пол вздрогнул под ногами, стены качнулись, с книжных полок сорвались и посыпались вниз тома — старые, пыльные, они падали с глухим, каким-то окончательным стуком, словно комья земли о крышку гроба. Стекло в овальном зеркале, только что покрытое паутиной трещин, вдруг осыпалось мелкой серебристой крошкой, и лицо пленника, кричавшее из зазеркальной мглы, исчезло, растворилось, будто его и не было. Только горстка стеклянной пыли на столе, поблёскивающая в неверном свете настольной лампы, напоминала о том, что мгновение назад здесь разыгрывалась безмолвная драма.

Тишина наступила так же внезапно, как и грохот. Она была абсолютной, неестественной, какой-то ватной. Виктор стоял, прижавшись спиной к книжному шкафу, и смотрел в тёмный проём двери, ведущий в коридор. Его сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, в висках стучало, перед глазами плыли цветные круги. Он знал, что должен бежать, прятаться, хвататься за телефон, звать на помощь — что угодно, только не стоять, замерев, словно парализованный кролик перед гипнотическим взглядом удава. Но тело не слушалось. Мышцы одеревенели, суставы налились свинцовой тяжестью. Страх, самый древний, самый первобытный страх перед неведомым, сковал его по рукам и ногам.

Из коридора не доносилось ни звука. Тот, кто выбил дверь, теперь молчал. Виктор напрягал слух, пытаясь уловить шорох шагов, скрип половиц, дыхание — любое свидетельство того, что в его дом проник чужой. Но тишина была полной. Она была такой глубокой, что он слышал, как шелестит кровь в его собственных ушах, как бьётся пульс на шее, как где-то в глубине квартиры монотонно, с равнодушной пунктуальностью тикают старые ходики. Этот мирный, привычный звук казался сейчас издевательством, насмешкой над всем происходящим.

Минуты текли, медленные, как густой сироп. Ничего не происходило. Это пугало едва ли не больше, чем само вторжение. Виктор осторожно, стараясь не производить ни малейшего шума, отлепился от шкафа. Ноги дрожали, готовые подогнуться в любой момент. Он сделал шаг к столу, где лежала рукопись, и остановился. Взгляд его упал на груду осколков, бывшую некогда зеркалом. И среди этих осколков он увидел то, отчего кровь в его жилах снова обратилась в лёд.

Там, в одном из самых крупных фрагментов, всё ещё что-то отражалось. Но это не была его комната. Не его стол, не его лампа, не его лицо. В зеркальном осколке виднелось помещение, залитое тусклым, зеленоватым светом. Длинный коридор с облупившимися масляной краской стенами, с рядом дверей, обитых потрескавшимся дерматином, с цементным полом, выкрашенным в унылый, больничный серый цвет. Коридор из его романа. Коридор психиатрической лечебницы, где томился пациент номер семь.

И по этому коридору кто-то шёл.

Фигура приближалась из глубины зеркального осколка, и с каждой секундой её очертания становились всё более чёткими. Высокий, грузный человек в мятом белом халате, накинутом поверх тёмной рубашки. У него было широкое, маловыразительное лицо, маленькие, близко посаженные глаза и тяжёлая, выступающая вперёд челюсть. Двигался он медленно, вразвалку, но в каждом его шаге чувствовалась огромная, уверенная сила. Санитар Глеб. Именно таким Виктор описал его несколько дней назад. Именно таким он его себе и представлял.

Видение приближалось. Теперь было видно, что на халате санитара, чуть ниже нагрудного кармана, расплылось бурое пятно. Пятно, похожее на засохшую кровь. В правой руке Глеб держал какой-то длинный, завёрнутый в серую тряпку предмет. Виктор знал, что это, хотя в романе ещё не успел об этом написать. Это был инструмент. Инструмент для усмирения буйных пациентов.

Внезапно санитар остановился. Он повернул голову, и его маленькие, заплывшие жиром глазки уставились прямо на Виктора. Сквозь стекло. Сквозь реальность. Взгляд был тяжёлым, оценивающим, равнодушным, как взгляд мясника, выбирающего скотину. Губы Глеба раздвинулись в подобии улыбки, обнажив жёлтые, прокуренные зубы. И Виктор услышал его голос — тот самый глухой, лишённый обертонов голос, который только что звучал из-за входной двери. Голос, который не нуждался в воздухе, чтобы быть услышанным.

— А ты, я смотрю, всё балуешься, писатель... — произнёс Глеб, и его слова прозвучали прямо в голове у Виктора, минуя барабанные перепонки. — Бумажки свои пачкаешь. А про меня не забыл? Хорошо меня описал, душевно. Только ты, это... того. Не дописал. Не закончил. А незаконченное оно, знаешь ли, что? Оно наружу лезет. Оно требует завершения.

Виктор в ужасе отшатнулся и опрокинул стул, который с грохотом рухнул на пол. Звук этого падения словно разорвал наваждение. Осколок зеркала потускнел, изображение больничного коридора подёрнулось рябью и исчезло. В стекле снова отразилась только комната — его кабинет, заваленный книгами и черновиками.

Но голос из коридора подтвердил, что самое страшное отнюдь не закончилось.

— Чего шумишь, Виктор Алексеевич? — произнёс тот же голос, но теперь он звучал не в голове, а совершенно реально, из тёмного проёма двери. — Я к тебе с разговором пришёл, по-соседски, можно сказать. А ты прячешься. Нехорошо. Не по-людски это. Ты уж выйди, не бойся. Я не кусаюсь. По крайней мере, не сразу.

Послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Половицы коридора, знавшие на своём веку многие ноги, жалобно скрипели под весом незваного гостя. Скрип этот приближался, и вместе с ним приближался и запах — запах табака, дешёвого больничного мыла и ещё чего-то сладковато-тошнотворного, уже знакомого Виктору по ночи первого озарения. Запах старческой плоти и лекарств. Запах тления.

Виктор судорожно огляделся в поисках оружия. Взгляд упал на бронзовое пресс-папье — тяжёлую собаку, которая всё так же невозмутимо стояла на стопке черновиков. Он схватил её, ощущая холод металла в мгновенно вспотевшей ладони, и прижал к груди. Слабая защита, но хоть что-то. Хоть какая-то иллюзия контроля.

Гость показался в дверях кабинета. Это был он. Санитар Глеб. Высокий, массивный, в мятом белом халате, под которым угадывалась тёмная рубашка. Тот самый человек, которого Виктор никогда в жизни не видел, но узнал бы из тысячи. Потому что он сам его создал. Своим воображением. Своими словами. Своей проклятой книгой.

Глеб остановился на пороге и обвёл комнату медленным, цепким взглядом. Он рассматривал стеллажи с книгами, вороха бумаг на столе, засохшие чернильные пятна, окурки в пепельнице. Его маленькие глазки, казалось, подмечали каждую деталь, каждую пылинку. На его лице застыло выражение сдержанного, даже какого-то профессионального интереса. Так санитар в психиатрической лечебнице осматривает палату нового пациента — оценивая обстановку на предмет потенциальных опасностей и возможностей для суицида.

— Ну, здравствуй, — произнёс он наконец, и его голос, низкий и рокочущий, заполнил собой всё пространство комнаты. — Вот мы и встретились. В писаниях-то твоих мы уже хорошо познакомились, а вот так, лицом к лицу... в первый раз. Ничего, не робей. Я не такой страшный, как ты меня изобразил. Или, может, наоборот — куда страшнее?

Он усмехнулся, и от этой усмешки у Виктора мурашки побежали по спине. Это была не угрожающая усмешка, нет. В ней сквозило нечто гораздо более жуткое — чувство собственного превосходства, абсолютной, незыблемой власти. Так улыбается палач, глядя на осуждённого, который ещё надеется на помилование.

— Кто... кто ты такой? — выдавил из себя Виктор, ненавидя себя за дрожащий, жалкий голос. — Ты не можешь быть... Я тебя выдумал. Ты плод моего воображения.

— Воображения? — Глеб приподнял бровь. — Может, и так. А может, и нет. Вот ты, Виктор Алексеевич, как думаешь: человек сначала придумывает слово, а потом то, что оно означает? Или наоборот — сначала появляется вещь, а человек лишь подбирает для неё название? Ты написал обо мне, это верно. Но кто тебе сказал, что ты меня выдумал, а не... призвал? Позвал? Открыл дверь, в которую я и вошёл?

Виктор смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Вся его рациональная, скептическая сущность кричала, что этого не может быть, что это бред, галлюцинация, сон. Но пять органов чувств упрямо твердили обратное. Он видел Глеба — фигуру, которая отбрасывала тень на стену, освещённую лампой. Он слышал его голос и его дыхание — тяжёлое, с присвистом, дыхание заядлого курильщика. Он обонял запах, исходящий от этого человека, — запах табака и карболки. А если он сейчас дотронется до него, то наверняка почувствует тепло живого тела.

— Зачем ты пришёл? — спросил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал твёрже.

— Дело есть, — просто ответил Глеб. Он прошёл в комнату, не спрашивая разрешения, и тяжело опустился на стул, стоявший у стены. Стул жалобно скрипнул под его весом. — Серьёзное дело. Ты уж извини за дверь, погорячился малость. Но ты бы мне всё равно не открыл, верно? А стучать да упрашивать я не обучен. У меня работа такая — не стучать, а входить. Там, — он неопределённо кивнул в сторону, — без этого никак. Больные — они ведь как: чуть слабину дашь, и всё, пиши пропало. Они тебя и сожрут, и косточек не выплюнут.

Он достал из кармана халата мятую пачку папирос «Беломорканал» и, не спрашивая разрешения, закурил. Кислый, едкий дым поплыл по комнате, смешиваясь с запахом пыли и старых книг. Виктор молчал, лихорадочно соображая, что делать. Бежать? Но куда? Входная дверь выбита, но лестничная площадка — уже другой мир, мир нормальных людей, где можно кричать и звать на помощь. Но сможет ли он убежать? Этот человек, кем бы он ни был, явно сильнее. И у него есть тот свёрток, который он положил сейчас себе на колени. Длинный, завёрнутый в серую ткань.

— Какое дело? — спросил Виктор, стараясь тянуть время.

— А такое дело, — Глеб выпустил струю дыма в потолок, — что книжечку твою надобно закончить. В срок. И строго по правилам. Ты как начал-то её писать? С первой главы, верно? А кто тебе сказал, что это правильно? Ты вообще в курсе, что ты за книгу затеял? Это ж не романчик про любовь-морковь. Это, брат, палиндром. А палиндром — он штука особая. Его с какой стороны ни читай, всё едино должно быть. И конец, и начало — всё зеркально.

— Я знаю, что такое палиндром, — буркнул Виктор.

— Знаешь, да не всё, — Глеб покачал головой. — Ты, небось, думаешь, что это просто игра слов? Что это такая забава для умников? Нет, голубчик. Палиндром — это закон. Древний закон, по которому всё в этом мире устроено. Жизнь и смерть. Начало и конец. Всё связано, всё перевёрнуто. Всё — одно большое зеркало. А ты в это зеркало заглянул и решил, что можешь по ту сторону свои порядки наводить. Не выйдет. Там уже есть свои порядки. И свои надзиратели.

Виктор вдруг почувствовал вспышку злости. Этот незваный гость, этот порождённый больным воображением персонаж смеет ему угрожать? Смеет учить его, как писать? Творческая гордость, та самая гордость, что заставляла его корпеть над рукописями ночи напролёт, вскипела в его душе.

— Ты — никто, — сказал он, сжимая в руке пресс-папье. — Ты просто буквы на бумаге. Мои буквы. Я создал тебя, и я же могу тебя уничтожить. Стереть. Разорвать рукопись, сжечь её. И ты исчезнешь.

Глеб посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Улыбка исчезла с его лица. Теперь оно было непроницаемым, как каменная маска. В комнате ощутимо похолодало. Даже дым папиросы, казалось, застыл в воздухе.

— Попробуй, — тихо, почти ласково произнёс Глеб. — Ну, попробуй. Вон она, рукопись твоя. На столе лежит. Возьми и порви. Сожги. Посмотрим, что будет. Посмотрим, кто кого создал, а кто кого. Может, это ты — мои буквы? Может, это я тебя пишу? Может, этот твой кабинет, твоя жена, вся твоя жизнь — это всего лишь третья глава, а ты, сидящий в ней, понятия не имеешь, что будет в четвёртой?

Эта фраза ударила Виктора в самое сердце. Он вспомнил то чувство, которое посетило его в первую ночь работы над романом: чувство, что кто-то стоит за его плечом и водит его рукой. Вспомнил странные заметки на полях, сделанные его почерком, но не его волей. Вспомнил синяки на запястьях, совпавшие с описанной в романе сценой. Холодок сомнения пробежал по его душе. А что, если...

— Не мели чушь, — сказал он, но голос предательски дрогнул.

— Чушь, говоришь? — Глеб медленно, со скрипом, поднялся со стула. — Ну, давай проверим. Я, так уж и быть, дам тебе подсказку. Ты в свою книгу только первую главу написал, верно? А я уже здесь. С тобой. Сижу, курю. А теперь представь, что будет, когда ты до середины доберёшься? А до последней главы? Ты вообще понимаешь, за что взялся? Ты не просто роман пишешь, Виктор Алексеевич. Ты реальность кроишь. Ты палиндром запускаешь.

Он шагнул к столу и взял в руки верхний лист рукописи — тот самый, где Виктор описывал пробуждение пациента в клинике. Глеб пробежал текст глазами, шевеля губами, как это делают люди, не привыкшие много читать.

— Хорошо пишешь, — сказал он. — Ярко. Душевно. Особенно вот это место: «...ему показалось, что он лежит на дне глубочайшего колодца, глядя в круг далёкого, равнодушного неба». А ты сам-то как думаешь: кто из нас в колодце? Ты или он? Или, может, вы оба? Или, может, вас вообще нет, а есть только колодец?

Виктор молчал. Его злость угасла так же быстро, как и вспыхнула, оставив после себя усталость и апатию.

— Ладно, не буду тебя стращать, — Глеб бросил лист обратно на стол. — Я ведь чего пришёл-то? Помочь. Да-да, не удивляйся. У меня к тебе поручение. Важное. От тех, кого ты своим писанием... потревожил. Они хотят, чтобы книга была закончена. Но закончена правильно. Ты начал не с того конца.

— Что значит — не с того? — машинально спросил Виктор.

— А то и значит. Палиндром, чтобы он заработал, нужно писать с середины. А читать — с любого конца. Ты начал писать первую главу для прямого чтения. Правильно. Но ты забыл, что у твоей книги есть и обратное чтение. И оно главное. Ты должен прямо сейчас, этой же ночью, начать писать десятую главу. Последнюю. Ту, с которой всё начнётся для обратного читателя. Иначе...

— Иначе что?

— Иначе твоя реальность схлопнется, — просто сказал Глеб. — Ты слишком глубоко залез. Ты уже не просто автор. Ты — точка перехода. Ты — та самая середина палиндрома, вокруг которой всё вертится. Если ты не напишешь конец сейчас, то твоя собственная жизнь начнёт раскручиваться в обратную сторону. Ты начнёшь забывать. Сначала забудешь, что было вчера. Потом — что было год назад. Потом — как звали твою жену. Потом — как тебя зовут. А потом... потом ты окажешься там. В палате номер семь. С чистой памятью, как у новорождённого. И уже не ты будешь писать пациента, а пациент — тебя. Вернее, твою пустоту.

Виктор слушал этот бред, и его разум отчаянно сопротивлялся. Но в глубине души, там, где живут иррациональные, первобытные страхи, он знал, что Глеб говорит правду. Вернее, не так: он не знал этого умом, но чувствовал. Всем своим существом чувствовал, что механизм, запущенный в ту первую ночь бессонницы, уже работает. И шестерёнки этого механизма перемалывают его жизнь, его память, его личность.

— Что я должен делать? — спросил он тихо.

— Вот это другой разговор, — одобрительно кивнул Глеб. — Сейчас сядешь и начнёшь писать последнюю главу. Десятую. Ту, где пациент номер семь, или как ты его там назвал, делает шаг в зеркало и становится... ну, ты сам знаешь кем. Или не знаешь пока, но узнаешь. Перо само поведёт тебя. Ты только не сопротивляйся. Отдайся потоку. А я пока... я постерегу. Прослежу, чтобы никто не помешал.

Глеб снова уселся на стул, закинул ногу на ногу и затянулся папиросой. Его маленькие глазки, не мигая, смотрели на Виктора. Свёрток он положил на колени, но руку с него не убрал. Виктор перевёл взгляд на свой стол. На чистый лист бумаги, ожидающий пера. На рукопись, которая теперь казалась ему не просто стопкой бумаги, а живым, дышащим организмом, раковой опухолью, захватившей его жизнь.

Он медленно, как в тумане, подошёл к столу. Поднял опрокинутый стул. Сел. Взял в руки перо. Обмакнул его в чернильницу. Чернила были густыми, чёрными, похожими на венозную кровь.

— С чего мне начать? — спросил он, не оборачиваясь.

— С последней фразы, — ответил Глеб из своего угла. — Начни с последней фразы десятой главы. Той, которая будет первой фразой для обратного чтения. А потом пиши вспять. Пиши, как будто смотришь в зеркало и видишь там всё наоборот. Смерть — это рождение. Падение — это взлёт. Конец — это начало.

Виктор закрыл глаза. Он попытался представить себе самую последнюю сцену своего романа. Вернее, сцену, которая станет первой, если читать книгу с конца. Как это должно выглядеть? О чём она будет? Он напряг память, пытаясь восстановить тот первоначальный замысел, ту идею, которая осенила его в первую ночь. Что-то про демона, пытающегося стать человеком. Про восхождение из тьмы к свету.