Он спустился вниз, чувствуя, как усталость и нервное напряжение берут своё. Дом давил на него. Он не был радушным. Он словно присматривался, оценивал нового хозяина. В гостиной Артём подошёл к столу и начал рассеянно перебирать бумаги. Это были какие-то расчёты, формулы, чертежи. Всё было выполнено чрезвычайно аккуратно, с педантичностью, граничащей с одержимостью. Среди бумаг он нашёл толстую тетрадь в коленкоровом переплёте, которая оказалась дневником. Артём пролистнул несколько страниц. Почерк был тот же, что и на заметках в книгах — убористый, летящий.

«12 марта. Эксперимент номер сто сорок семь. Изменение скорости распада на три десятых процента. Ничтожно мало, но это подтверждает теорию! Фон в норме».

«5 июля. Оно пришло, когда я был в подвале. Звук похож на гудение высоковольтных проводов. Надо усилить изоляцию контура».

«19 декабря. Я старею. Кожа на руках как пергамент. Но ТАМ время идёт иначе. Если я смогу стабилизировать поле, я смогу...». На этом запись обрывалась.

«ТАМ». Это слово было написано с большой буквы и подчёркнуто дважды. Снова «ТАМ». Артёма начал раздражать этот ребус. Что за эксперименты? Какое поле? Похоже, его дед был не просто чудаковатым отшельником, а настоящим сумасшедшим, помешавшимся на какой-то бредовой идее. «Комната, где время идёт быстрее», — вспомнил он слова нотариуса, который, нервно потирая руки, пересказывал ему слухи, ходившие о покойном. Тогда Артём лишь усмехнулся. Местный сумасшедший изобретатель вечного двигателя или машины времени. Классика. Но сейчас, стоя посреди этого мрачного дома, полного странных книг и непонятных приборов, он уже не был так уверен в своём скепсисе.

Решив, что на сегодня впечатлений достаточно, он решил обследовать последнее место — подвал. Вход в него он заметил ещё раньше — низкая, обитая ржавым железом дверь под лестницей, ведущей на второй этаж. Она была приоткрыта, словно приглашая его в тёмное нутро дома. Артём взял керосиновую лампу и, с трудом отворив тяжёлую, скрипучую дверь, начал спускаться вниз по крутым, выщербленным каменным ступеням. Воздух здесь был ещё более спёртым и холодным. Пахло сырой землёй, плесенью и чем-то кисловатым, похожим на запах озона после грозы. Стены подвала были сложены из грубого, неотёсанного камня, на которых конденсировалась влага. Под ногами хрустела каменная крошка.

Подвал оказался на удивление большим и состоял из нескольких помещений. Первое было чем-то вроде склада: старые бочки, деревянные ящики с непонятным содержимым, груды ржавого инструмента. Но его внимание сразу приковала вторая дверь, расположенная в дальней стене. Она разительно отличалась от всего, что он видел в доме до этого. Если сам дом и его убранство были просто старыми, то эта дверь была... иной. Она была сделана из какого-то тёмного, почти чёрного металла, матово поблёскивающего в свете лампы. Ни царапины, ни следа коррозии, словно время было над ней не властно. По её периметру шли странные, геометрически правильные канавки, заполненные чем-то, похожим на тусклую медь. На двери не было ни ручки, ни замочной скважины, лишь в центре темнел небольшой круглый диск из того же металла, слегка выступающий над поверхностью.

Артём подошёл ближе. Гудение, которое он списывал на усталость и шум в ушах, здесь, у самой двери, стало громче. Оно не было неприятным, но от него заныли зубы и появилось ощущение давления в голове. Он коснулся двери ладонью. Металл был ледяным, неестественно холодным, и от прикосновения по руке, до самого плеча, пробежала дрожь. Сердце забилось быстрее. Именно здесь, за этой дверью, скрывалась тайна деда. Его «ТАМ». Его комната с изменённым временем. Бред сумасшедшего, обретший физическое воплощение.

Он начал лихорадочно ощупывать дверь, пытаясь найти какой-нибудь скрытый механизм. Он давил на диск, пытался сдвинуть его в сторону, но тот даже не шелохнулся. Дверь стояла как влитая. Тогда он поднёс лампу ближе к диску и увидел на нём тончайшую, едва заметную гравировку. Это была та же спираль или лабиринт, что и над входной дверью дома. Только здесь она была окружена сложной вязью микроскопических символов, напоминающих математические формулы. И тут его осенило. Он вспомнил странные часы в гостиной. Они шли, но стрелки на них двигались в обратную сторону. Он тогда списал это на неисправный механизм. Но что, если это было сделано намеренно? Какой-то ключ? Знак?

Охваченный внезапной догадкой, граничащей с безумием, Артём бросился наверх, в гостиную. Часы мерно тикали в темноте. Он подошёл к ним, освещая циферблат лампой. Да, ошибки быть не могло. Часовая и минутная стрелки двигались против обычного хода. Они шли назад. Отсчитывали время вспять. Он осторожно снял часы со стены. Они были тяжёлыми. На задней крышке, выполненной из тусклой латуни, была выгравирована та же спираль, что и на двери в подвале. Внутри у него всё похолодело. Случайность? Нет, в этом доме, полном странных книг и записей сумасшедшего учёного, не могло быть таких случайностей. Это был ключ. И он должен был как-то работать.

С часами в руках он снова спустился в подвал. Гудение у металлической двери, казалось, усилилось, войдя в резонанс с его внутренним напряжением. Он подошёл вплотную к диску. Его диаметр идеально совпадал с диаметром часов. Дрожащими от волнения руками Артём приложил часы циферблатом к металлическому диску. Раздался тихий, мелодичный звон, словно где-то далеко ударили в маленький хрустальный колокольчик. Гудение резко изменило тональность, став ниже и гуще. По канавкам, заполненным медью, пробежало тусклое, янтарное свечение. Диск под часами начал медленно вращаться, увлекая за собой часовой механизм. Стрелки на часах, которые были прижаты к двери, завертелись с бешеной скоростью. Артём, заворожённый этим зрелищем, не мог отвести взгляд. Он чувствовал, как вибрирует пол под ногами, как дрожит сам воздух. А затем раздался низкий, утробный скрежет, с которым, должно быть, открывается дверь древней гробницы. Тяжёлая металлическая плита дрогнула и начала медленно, со звуком втягиваемого воздуха, отъезжать в сторону, открывая за собой абсолютную, непроглядную тьму. Тьму, которая, казалось, была не просто отсутствием света, а отдельной, плотной субстанцией.

Артём замер на пороге, высоко подняв лампу. Её свет выхватывал из мрака лишь небольшой участок пола, но не проникал вглубь. Комната, если это была комната, казалась огромной. Оттуда, из чернильной темноты, тянуло холодом и уже знакомым запахом озона, но к нему примешивалось что-то новое. Запах пыли веков, запах древности, который, казалось, исходил от каменных стен египетских пирамид. Запах времени, обретшего материальность. Ему стало страшно. Страшно первобытным, липким страхом, который сковывает мышцы и заставляет волосы на затылке шевелиться. Вся его рациональность, весь скепсис разбились об эту реальность, как волна о каменный утёс. Дед не был сумасшедшим. Он создал это. Что-то, что не должно существовать.

Он сделал один маленький, неуверенный шаг вперёд, пересекая порог. Сразу же изменились ощущения. Давление в ушах пропало, гудение исчезло. Наступила абсолютная, звенящая тишина, которая была страшнее любого звука. В этой тишине он слышал только стук собственного сердца, который отдавался в висках гулким набатом. Воздух здесь был необычайно сухой и прохладный, он словно искрился на языке. Артём поднял лампу выше и сделал ещё несколько шагов. Свет выхватил из темноты стены, сложенные из того же чёрного металла, что и дверь. Они были покрыты рядами непонятных символов и формул, выгравированных с той же педантичной аккуратностью. Пол был идеально гладким, словно зеркало.

А затем он увидел это. У дальней стены, которая терялась во мраке, стояли два больших, похожих на саркофаги, контейнера из тусклого металла. Их верхние крышки были прозрачными, сделанными из какого-то материала, похожего на толстое стекло, но отливающего перламутром. Артём, затаив дыхание, подошёл ближе. Сердце колотилось где-то в горле. Он поднёс лампу к одному из контейнеров и заглянул внутрь. И в тот же миг всё его существо парализовал ледяной, животный ужас.

Внутри, в слабом сиянии перламутрового стекла, лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. Это было иссохшее, мумифицированное тело, облачённое в тёмный, истлевший сюртук. Кожа, похожая на древний пергамент, плотно обтягивала череп, черты лица невозможно было разобрать. Длинные, седые, но местами всё ещё сохранившие тёмный цвет волосы были разбросаны по подголовью. Руки, скрещённые на груди, напоминали когтистые лапы хищной птицы. Рядом с телом лежала старинная книга в кожаном переплёте. Артём, превозмогая тошноту и дрожь во всём теле, отвёл взгляд и заставил себя посмотреть на второй контейнер. Там тоже кто-то лежал, но этот «кто-то» был завернут в нечто, напоминающее саван из грубой, посеребрённой ткани. Но его внимание приковала не ткань, а то, что лежало на груди у закутанной фигуры. Это был сложенный лист бумаги. И на нём, через перламутровое стекло, он смог разглядеть всего одно слово, написанное знакомым, убористым почерком деда. Это было слово «Прости».

Сознание Артёма отказывалось принимать происходящее. Мозаика из разрозненных, пугающих фактов внезапно сложилась в чудовищную картину. «Дед провёл там 200 лет. И не один», — пронеслась в голове фраза нотариуса. Этот высохший старик в первом саркофаге — и есть его дед, Матвей Ветров. Умерший две недели назад. Он не просто проводил здесь эксперименты. Он пытался обмануть время в этой металлической комнате. И его тело, проведшее взаперти, в изменённом временном потоке, эквивалент двух столетий, состарилось и иссохло до состояния мумии. Но если первый контейнер — это его дед, то кто тогда во втором? Кому адресовано это короткое, полное муки и раскаяния «Прости»? Кого ещё дед обрёк на эту чудовищную вечность в четырех стенах?

В этот момент тишину прорезал звук. Он был едва слышным, шорохом, похожим на то, как мышь скребётся за стеной. Но в мёртвой тишине этой комнаты-склепа он прозвучал как гром. Артём замер, обратившись в слух. Шорох повторился. Он доносился из второго контейнера. Из-под посеребрённого савана. Что-то или кто-то скрёбся изнутри. По закрытым глазам Артёма, едва заметно, дрогнула прозрачная крышка. Ужас, холодный и бездонный, накрыл его с головой. Лампа в его дрожащей руке мигнула, и пламя тревожно заметалось, отбрасывая на металлические стены пляшущие, уродливые тени. В колеблющемся свете ему на мгновение показалось, что иссохшая голова деда в соседнем контейнере медленно, как во сне, повернулась в его сторону.

Артём попятился. Инстинкт самосохранения, более древний и сильный, чем любой разум, кричал ему бежать. Бежать из этого дома, из этой проклятой деревни, забыть всё, что он видел. Но ноги словно приросли к идеально гладкому полу. А из второго контейнера снова раздался звук. Теперь он был отчётливее. Это был не скрежет. Это был стук. Слабый, ритмичный, умоляющий. Стук, который просил о помощи. Стук, который мог издавать только человек.