— А я дергаю глазом... Я дергаю глазом, когда нервничаю, — медленно произнес он. — Это моя фишка. Ты никогда не дергал глазом, Леша. Я знаю. Я изучал тебя в институте, перед тем как разгромить твой проект. Твоим слабым местом была правая бровь.

— Вы начинаете обмениваться нейромоторными шаблонами, — с довольным видом хирурга, наблюдающего за успешной операцией, пояснил Серебрянский. — Это первый этап. Скоро вы начнете чувствовать физическую боль друг друга. Затем придут общие сны. А где-то через месяц в вашей шишковидной железе сформируется общий эмоциональный центр. Вы перестанете понимать, где кончается ваша личность и начинается личность напарника. Вы станете идеальной командой.

Он развернулся и направился к выходу из зала. Черные панели погасли, свет лампы потускнел.

— Постойте! — крикнул Алексей. — А работа? Что мы должны делать? Какой проект?!

Серебрянский задержался у двери и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— У вас нет задания. Ваша задача — выжить и не сойти с ума за три месяца. Если через девяносто дней вы останетесь дееспособны и покажете коэффициент слияния выше ноля целых семи десятых, мы допустим вас к проектированию. Если нет — вас спишут в утилизатор. Ресурс «Пантеона» не должен пропадать даром. Квартиру для вас уже подготовили. «Сиам» зафиксировал биометрию ваших кредитных карт и аккаунтов. Теперь у вас все общее. Привыкайте.

Дверь за ним закрылась с мягким вакуумным шелестом. В комнате остались только они двое и Серафима, все так же бесстрастно глядящая в планшет.

— Я отвезу вас в новые апартаменты, — объявила она. — Прошу следовать за мной. Попытка бегства или членовредительства будет пресечена системой через генерацию нейрогенного паралича.

Автомобиль, похожий на вытянутую капсулу без окон, плавно скользил в транспортном потоке. Город за бортом угадывался лишь по вибрациям и приглушенным шумам. Алексей сидел, вжавшись в угол кожаного сиденья, насколько это позволяло расстояние. Максим разместился в противоположном углу, отвернувшись к глухой стене.

Тишина была хуже крика. В тишине громче всего слышался чужой пульс. Алексей не знал, чудится ему это или нет, но ему казалось, что в висках ухают два сердца — его собственное и... чужое? Более частое, сбивчивое. Орловский боялся. Панически. И его страх каким-то непостижимым образом передавался по воздуху, игнорируя законы физики.

— Прекрати, — не выдержал Алексей.

— Что прекратить? — голос Максима был глухим, измученным.

— Бояться. У меня от тебя давление скачет.

Орловский повернул голову. В полумраке кабины его лицо казалось чужим, вылепленным из воска.

— А ты не слушай. Отключи свою паранойю. Ты всегда был трусом, Ветров. Еще с первого курса, когда боялся отвечать у доски без конспекта.

— Я не боялся. Я предпочитал точность.

— Ты трясся, как осиновый лист.

Спор, старый, как их вражда, вспыхнул и тут же погас. У обоих не было сил. Слишком много энергии забирала настройка браслетов. Алексей чувствовал, как ноет затылок, словно кто-то долбит изнутри маленьким молоточком, пытаясь пробить кость.

Машина остановилась. Двери беззвучно открылись, и в проеме показался фасад жилого комплекса «Альфа-Квартал». Дорогая новостройка в центре города, которую Алексей когда-то мельком оценивал для клиента. Он знал планировку этих пентхаусов — огромные пространства, панорамные окна, полная автоматизация.

Серафима проводила их до лифта, но внутрь не вошла.

— Сто восьмой этаж. Код доступа загружен в ваш нейроинтерфейс. Двери открываются по биометрии обоих жильцов одновременно. Система жизнеобеспечения интегрирована с браслетами. Если датчики зафиксируют конфликт, угрожающий жизни, в помещении будет распылен усыпляющий газ. Приятной адаптации.

Двери лифта сомкнулись, отрезая их от последнего живого человека. В кабине играла невесомая классика, пахло корицей, но Алексею этот запах казался приторным до тошноты. Рядом тяжело дышал Максим, и это дыхание отдавалось у него в груди странным эхом.

Квартира встретила их стерильной чистотой и полумраком. Огромная гостиная, переходящая в кухню-студию, была обставлена дорогой безликой мебелью. Цвета — бежевый, серый, немного хромированного металла. Ни единой личной вещи, ни единой картины или фотографии. Жилье как чистый холст, готовый принять своих новых обитателей.

Но кое-что выделялось. Посреди комнаты стояла одна гигантская кровать, накрытая белоснежным бельем.

— Одна кровать, — констатировал Максим, обходя её по кругу, как хищник. — Они совсем с ума посходили. Может, нам еще и в обнимку спать?

— Ты можешь лечь на полу, — холодно отозвался Алексей, проходя к окну. — Я не претендую.

Панорамный вид на город завораживал. Тысячи огней внизу, движение машин, бесконечный муравейник жизни, в котором они теперь навечно заперты вдвоем.

— Я лягу на кровать, — заявил Максим. — Как более психически устойчивый элемент. А ты можешь хоть в ванной ночевать. Тебе полезно, закалишь свою нежную натуру.

Алексей не ответил. Он смотрел в окно и думал, что отсюда, со сто восьмого этажа, открывается превосходный вид для прыжка. Браслет на руке едва заметно нагрелся. Система считывала суицидальные мысли? Он усилием воли вытеснил образ разбитого тела из сознания, заменив его чертежами параллельных линий. Успокаивающий прием.

Внезапно его пронзила острая, кинжальная боль в пояснице. Да такая, что потемнело в глазах. Он согнулся пополам, хватая воздух ртом.

— Что... какого черта? — простонал он.

Максим, стоящий у мини-бара, тоже схватился за поясницу, скривившись.

— Это я, — прохрипел он. — Прострел. Старая травма. Тренировка по боксу лет десять назад. Каждый раз, когда нервничаю, прихватывает.

— Так перестань нервничать!

— Да как я перестану, если ты меня бесишь! — рявкнул Максим, но тут же осекся, так как боль волной прокатилась по ним обоим.

Алексей медленно сполз по стеклянной стене на пол, прижимая ладонь к пояснице. Сердце колотилось где-то в горле. Значит, это правда. Они связаны не просто метафорически. Физическая боль передается напрямую, без посредников.

— Надо... надо выдохнуть, — произнес он, стараясь дышать ровно. — Сосредоточиться на чем-то... нейтральном. Представь что-нибудь приятное.

— Я представляю твои похороны, — огрызнулся Максим, но боль начала отступать. То ли его успокоительная злоба сработала, то ли ровное дыхание Алексея стабилизировало общий ритм. Они стояли на разных концах комнаты, но чувствовали пульсацию в пояснице как одно целое.

— Нам нужно выработать правила, — сказал Алексей, когда боль окончательно утихла. — Раз мы заперты в этом аквариуме.

— Правила? — Максим плеснул себе виски из бара. — Какие, к дьяволу, правила? Правило первое: не раздражать меня. Правило второе: см. правило первое.

— Серьезно, Макс, — Алексей впервые назвал его по имени без отвращения. — Если мы не научимся сосуществовать, мы уничтожим друг друга за неделю. Или браслеты убьют нас раньше. Давай договоримся о зонах тишины. О времени, когда каждый может заниматься медитацией или чтением.

— Чтением? — Максим расхохотался. — Ты собрался книжки читать? Вот умора. Ладно, библиотекарь, давай договоримся. С семи до девяти вечера — время твоей зубрежки. А с десяти до полуночи я буду слушать музыку. Громко.

— Ты будешь слушать музыку в наушниках, — жестко отрезал Алексей. — Я не переношу твои гитарные запилы.

— А я не переношу запах твоего пота, но придется терпеть, — парировал Максим. — Ладно, черт с тобой. В наушниках.

Они замолчали, осознавая абсурдность ситуации. Двое взрослых мужчин делят территорию, как дети в летнем лагере.

Ночь навалилась внезапно. Максим, несмотря на браваду, кровать уступил без боя, плюхнувшись в кресло с видом оскорбленной добродетели. Алексей лег поверх покрывала, не раздеваясь, и уставился в потолок, где мерцали встроенные светодиоды, имитирующие звездное небо.

Тишина. Но это была не та тишина, к которой он привык за годы одиночества. Раньше, оставшись один в квартире, он чувствовал пустоту, вакуум, в котором его мысли звучали отчетливо и гулко. Сейчас воздух был густым, насыщенным, как перед грозой. В нем плавали чужие флюиды. Чужое дыхание, чужой запах — смесь сандала и виски, — чужое присутствие, которое браслет усиливал в сотни раз.

Закрыв глаза, Алексей попытался вспомнить свой любимый проект. Музей современного искусства в виде спирали, уходящей в землю. Там были несущие конструкции из стеклобетона, сложные углы преломления света... Но, как назло, в голову лезли совершенно посторонние образы. Маленький мальчик с рыжими волосами плачет над разбитой коленкой. Молодая женщина с усталыми глазами вытирает ему слезы. Это была не его память. Алексей вырос с бабушкой, он не знал такой женщины. Но сцена была мучительно реальной.

С кресла донеслось сонное бормотание.

— Мама... не надо... — прошептал Максим.

Алексей повернул голову. В лунном свете, льющемся сквозь панорамное окно, он видел, как лицо спящего Орловского дергается, губы кривятся в детской обиде. Ему снилась та самая женщина. Его мать. Тепло, чувство защищенности, смешанное со страхом потери.

Внезапно Алексей поймал себя на том, что ему хочется укрыть Максима пледом. Это желание было настолько чуждым и нелогичным, что он испугался сильнее, чем тогда, в конференц-зале. Никакой ненависти не было. Была эмпатия. Непрошенная, насильственная, пришедшая через проклятый браслет.

Он сел на кровати, растирая лицо ладонями.

«Это не я, — сказал он себе. — Это интерфейс. Он подбрасывает мне его чувства».

Но сердце все равно сжималось от жалости. Где граница? Где заканчивался расчетливый, холодный архитектор Ветров и начинался взбалмошный, ранимый сирота Орловский? Проклятая «Немезида», оказывается, умела выбирать. Их подсознания, их детские травмы были зеркальными осколками одного разбитого вдребезги сосуда.

Он лег обратно и попытался ни о чем не думать.

Среди ночи его разбудил звук. Тихий, механический, пробирающий до костей скрежет. Он доносился от браслета. Алексей поднес запястье к глазам. По матовой поверхности металла бежала строка микроскопических символов. Он напряг зрение.

«Фаза 1 завершена. Инициирована синхронизация лимбической системы. Уровень совместимости растет. Поздравляем, Александр и Максим. Вы больше не враги».

Он сглотнул. Это имя... Александр? Система не ошиблась. Она назвала его чужим именем. Чьим-то именем из далекого прошлого или из будущего. Может быть, это имя их новой, общей личности?

В панике он отдернул руку, и браслет погас.

Максим пошевелился в кресле, не просыпаясь, но по его лицу пробежала тень, и губы беззвучно прошептали то, что Алексей меньше всего ожидал услышать:

— Прости меня, Леша. Я не хотел.

И это было страшнее любых угроз. Потому что это было искренне.

Алексей сел на кровати, обхватив колени руками и не сводя глаз со спящего напарника. Старые обиды, еще вчера казавшиеся монументальными, начали тускнеть, терять очертания, будто смытые беззвучным приливом. Он с ужасом понял, что больше не может ненавидеть этого человека. Система сделала нечто, вынув стержень вражды из самой сердцевины их отношений.

Но что еще она вынет завтра?

За окном медленно разгорался рассвет, окрашивая холодный бежевый интерьер в грязно-розовые тона. Где-то далеко внизу просыпался город, катились первые трамваи, открывались кофейни. Мир жил своей нормальной жизнью. А здесь, на сто восьмом этаже, в изолированной камере из стекла и бетона, зарождалась новая форма жизни. Симбиотическая. Вынужденная. Пугающая.

Алексей дотянулся до стакана с водой на прикроватной тумбе, но не удержал его. Стакан выскользнул из пальцев и покатился по ковру. Одновременно с этим Максим резко сел в кресле, схватившись за правую руку, ту самую, которой Алексей пытался ухватить падающий предмет.

— Ты можешь не ронять вещи по ночам? — раздраженно бросил он спросонья, потирая запястье.

— Прости, — автоматически ответил Алексей, и только через секунду до него дошел смысл произошедшего. Мышечная память. Тело одного бессознательно реагировало на действия другого.

Они долго смотрели друг на друга в сером утреннем свете, не произнося ни слова. Потом Максим, кряхтя, встал и направился в ванную.

— Я в душ. И ради бога, не вздумай в это время готовить завтрак. Я не хочу порезаться ножом или обжечься о тостер за компанию с тобой.

Алексей остался сидеть на кровати, слушая шум воды. Голова гудела, суставы ныли, будто он всю ночь таскал мешки с цементом. Чужая ломота. Чужая усталость. Чужое покаяние. Он чувствовал себя губкой, которую швырнули в грязную лужу, и она впитывает всё без разбора.

Внезапно в тишине квартиры раздался голос. Бесплотный, синтезированный, льющийся сразу отовсюду:

— Доброе утро, дуэт «Один-Девять». Текущее время: шесть часов тридцать минут. Показатели кортизола повышены. Уровень агрессии ниже порогового значения. Рекомендован совместный легкий завтрак с высоким содержанием триптофана. Хорошего дня.

Это была система жизнеобеспечения. И она знала о них всё.

Максим вышел из ванной с мокрыми волосами, в одном полотенце на бедрах.

— Ну что, Леша, — сказал он неожиданно спокойно. — Кажется, у нас больше нет секретов друг от друга.

— Кажется, у нас больше нет ничего своего, — ответил Алексей.

И это было горькой правдой их нового существования, в котором отныне каждая мысль могла стать общей, а каждый страх — зеркальным.