Глава 1. Коэффициент отторжения

Лифт, отделанный матовым черным камнем, пах озоном и дорогим кондиционером для белья. Запах был стерильным, лишенным всякой жизни, как и всё здание «Пантеона» — крупнейшего в стране агентства по подбору персонала. Когда-то здесь пахло бумажной пылью и дешевым кофе из автомата, но прогресс не стоял на месте. Теперь в холле журчала живая стена из мха, а охранники носили форму, напоминающую облачение космических офицеров.

Алексей стиснул зубы, глядя на свое отражение в полированной стали дверей. Высокий, худощавый, с залегшими под глазами тенями, он выглядел так, будто не спал неделю. Это было почти правдой. Бессонница стала его постоянным спутником после провала последнего проекта. Архитектурное бюро, которое он возглавлял, развалилось, клиенты разбежались, а кредиторы обзванивали его телефон с настойчивостью голодных чаек. Именно отчаяние, липкое и унизительное, привело его в «Пантеон», где, согласно рекламным проспектам, «нейродинамический алгоритм Немезида-7 подбирает идеальный профессиональный симбиоз».

Лифт дернулся и пополз вверх. Вместо музыки в кабине звучал инфразвуковой гул, якобы настраивающий мозговые волны на продуктивный лад. Алексею он казался похоронным звоном.

Двери разъехались беззвучно, открывая вид на просторный опенспейс, залитый холодным светом. Сотрудники в светло-серой униформе, похожие на обслуживающий персонал частной клиники, скользили между прозрачными перегородками. В воздухе витал аромат лаванды и чего-то металлического, едва уловимого. Кровь? Железо? Электронные мозги, просчитывающие судьбы?

— Господин Ветров? — перед ним материализовалась девушка с идеальной осанкой и планшетом в руках. На бейджике значилось: «Серафима, менеджер по интеграции».

— Да, — сухо ответил он.

— Прошу за мной. Комиссия ожидает.

Они прошли через лабиринт стеклянных перегородок, за которыми кипела странная работа. В одной из комнат молодой мужчина с закрытыми глазами начитывал текст, а компьютер рисовал трехмерную модель его голосовых модуляций. В другой — двое людей сидели друг напротив друга, их запястья соединял блестящий провод, а на лицах застыло выражение мучительного транса. Алексей поежился.

— Вам холодно? — спросила Серафима, не оборачиваясь. Голос у нее был лишен интонаций, словно она сама являлась частью интерфейса. — Климат-контроль подстраивается под ваши биопараметры.

— Мне не холодно, — ответил Алексей. — Мне... неуютно.

— Это нормальная реакция психики на новизну обстановки. Ваш индекс нейротизма слегка повышен. Рекомендую медленное диафрагмальное дыхание.

Алексей хмыкнул. Он ненавидел непрошеные советы, особенно от людей, которые говорили так, будто зачитывали инструкцию к тостеру.

Они вошли в небольшой конференц-зал, стены которого были покрыты матовыми черными панелями, поглощающими свет. В центре, в круге единственной лампы, стояло два кресла. Одно пустовало. Во втором сидел человек, которого Алексей мечтал никогда больше не видеть.

Максим Орловский.

Тот самый Орловский, с которым они грызлись в архитектурном институте, как два паука в одной банке. Тот самый, который увел у Алексея грант на стажировку в Токио. Который устроил показательное разнос на защите его дипломного проекта, назвав расчеты «инфантильными фантазиями дилетанта». Который основал собственное дизайн-бюро и теперь, судя по слухам, находился на грани банкротства после скандала с обрушением декоративной конструкции в бизнес-центре.

Рыжеватые, вечно взлохмаченные волосы Максима были все такими же непокорными. Уголки губ нервно подергивались. Он сидел, закинув ногу на ногу, в нарочито расслабленной позе, но побелевшие костяшки пальцев, сжимавших подлокотники, выдавали его напряжение с головой.

— Ты? — выдохнул Алексей, останавливаясь на пороге. Ярость, старая, заплесневелая, но все еще острая, шевельнулась под ложечкой.

— Я, я, — Орловский скривился в усмешке, больше похожей на оскал. — Присаживайся, коллега. Не стой столбом. Сквозняк создаешь, а у меня, знаешь ли, нервная система не казенная.

Серафима, проигнорировав вспышку напряжения, мягко подтолкнула Алексея ко второму креслу.

— Прошу садиться. Согласно нашим данным, вы знакомы. Это оптимально. Первичный социальный контекст ускоряет процесс нейросенсорной синхронизации. Ненависть — более сильный катализатор, чем равнодушие. Энергетическая амплитуда эмоции выше.

— Что за бред? — Алексей резко обернулся к девушке. — Какой еще синхронизации? Мне сказали, что здесь подбирают пару для совместного проекта. Тавтология какая-то... Я думал, это образно.

— Это буквально, — голос раздался откуда-то из темноты, и в круг света шагнул сутулый мужчина в мятом лабораторном халате поверх дорогого костюма. У него было лицо ученого-фанатика, уставшее, с лихорадочным румянцем на впалых щеках и глазами, горящими болезненным энтузиазмом. — Меня зовут Глеб Ильич Серебрянский. Я главный архитектор проекта «Тандем». И поверьте, господа, сегодня один из самых важных дней в вашей никчемной жизни.

Алексей и Максим не сговариваясь, переглянулись, и в этом коротком взгляде читалось нечто общее, мгновенное, почти первобытное согласие: этот человек им крайне неприятен.

Серебрянский тем временем взмахнул рукой, и черные панели стен ожили, превратившись в гигантские экраны. Заструились графики, диаграммы нейронных связей, побежали строки медицинских показателей.

— Вы оба — архитекторы, — заговорил он тоном лектора, обращающегося к нерадивым студентам. — Оба талантливы, но несостоятельны. Идеалисты-одиночки. Ветров — перфекционист, подавляющий эмоции, что приводит к срывам сроков и психосоматике. Орловский — импульсивный генератор идей, страдающий синдромом дефицита внимания и патологической неспособностью доводить начатое до конца. По отдельности — брак эволюции, профессиональный мусор.

— Послушайте... — начал было Максим, привставая, но Серебрянский жестом пригвоздил его к месту.

— Молчать! Когда я говорю, нейроны в вашем мозгу должны выстраиваться в позу внимания. Смотрите сюда.

На центральном экране возникла проекция двух полушарий мозга, вращающихся в такт.

— Система «Немезида» провела глубочайшее сканирование ваших когнитивных профилей. Мы проанализировали миллиарды вариантов совместимости. С вероятностью девяносто семь и восемь десятых процента ваш тандем признан идеальным. Вы — две половинки одного разрушенного сознания. Максим — правое полушарие, образное, творческое, хаотичное. Алексей — левое, логическое, структурное, подавляющее. Вместе вы — гений. Поодиночке — никто.

— Это какая-то ошибка, — сухо произнес Алексей, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Мы с этим человеком несовместимы на биологическом уровне. Один его запах вызывает у меня рвотный рефлекс.

— Не льсти себе, Ветров, — парировал Максим. — Твой одеколон вперемешку с формальдегидом тоже не букет роз. От тебя за версту несет неудачником.

— Заткнитесь, — беззлобно бросил Серебрянский. — Ваша так называемая ненависть — это всего лишь резонанс непрожитых обид и подавленной зависти. Это энергия. Мы оцифровали её. Упаковали. И теперь используем как топливо. Эффект синергии. На ненависти держатся самые прочные империи, господа. Мы просто перенесли этот закон в нейробиологию.

Он подошел ближе, и в его руках блеснули два металлических предмета. Тонкие, матовые браслеты без единого шва, похожие на дорогие медицинские датчики.

— Познакомьтесь с вашим новым лучшим другом. Нейроинтерфейс «Сиам-4». Проще говоря, это смирительная рубашка двадцать второго века.

— Что это значит? — напрягся Алексей, отодвигаясь от протянутого браслета, как от ядовитой змеи.

— Это значит, — Серебрянский хищно улыбнулся, — что с момента активации вы станете единым организмом.

Он защелкнул холодный металл на запястье Максима. Тот дернулся, но было поздно. Браслет с тихим шелестом обжал руку, по нему пробежала едва заметная голубая искра.

— Да ты рехнулся! — Максим вскочил, пытаясь поддеть ногтем гладкий край, но металл будто прирос к коже, не сдавливая, но и не поддаваясь.

— Сядьте, — в голосе Серебрянского прорезалась сталь гипнотизера. — Вы находитесь под контрактом. В договоре был пункт о «применении инвазивных методов нематериальной мотивации». Вы его подписали, когда согласились на списание долгов.

Алексей похолодел. Вспышка памяти ударила под дых: он действительно подмахнул кипу бумаг в электронном виде, не читая, доведенный до ручки звонками коллекторов. Юристы «Пантеона» не оставляли шансов.

Серафима бесстрастно заломила его руку и профессионально защелкнула браслет на его запястье, прежде чем он успел оказать сопротивление. По коже тут же разлилось странное тепло, поднимаясь вверх к локтю, плечу и затылку. Перед глазами на миг потемнело.

— Что... что вы делаете? — прохрипел Алексей.

— Настройка нейронной петли, — пояснил Серебрянский. — Сейчас система калибруется. Вы чувствуете прилив тепла? Это активируются зеркальные нейроны. Процесс необратим, так что не советую напрягаться. Стресс ускоряет спайку.

Максим стоял, тяжело дыша и глядя на свою руку безумными глазами. Желваки ходили ходуном.

— Что значит «необратим»? — тихо спросил Алексей. Внутри нарастала паника, холодная, расчетливая, требующая немедленного плана побега. Но плана не было. Выхода не было.

— Это значит, — Серебрянский достал из нагрудного кармана электронную сигарету и затянулся густым сладковатым паром, — что теперь вы работаете в паре. Не просто работаете. Живете. Дышите. Соображаете. Отныне вы проводите вместе двадцать четыре часа в сутки.

— Что за чушь! — взорвался Максим. — У меня квартира. У меня дела. Женщины, в конце концов!

— Ах да, женщины, — Серебрянский посмаковал слово с оттенком брезгливости. — Индивидуальные половые контакты исключены. Любая попытка уединиться или разорвать физическую дистанцию далее чем на пятьдесят метров вызовет невыносимую нейронную боль. Сначала придет мигрень, затем ломота в костях, затем судороги. Смерть от болевого шока наступает на расстоянии ста метров через час-полтора. Система требует, чтобы вы были вместе. Всегда. Спать, есть, мыться, ходить в туалет — только в присутствии друг друга. Ваши биоритмы должны настроиться на единый лад. Как у сиамских близнецов.

В комнате повисла звенящая тишина. Алексею показалось, что даже свет лампы стал ярче, выжигая сетчатку. Он смотрел на Максима, а Максим смотрел на него. Впервые за долгие годы вражды в их взглядах не было ни капли ненависти. Был только ужас. Общий, разделенный на двоих, первобытный ужас перед клеткой, в которую их засунули.

— Вы не посмеете, — выдохнул Алексей, но голос предательски дрогнул. — Это похищение. Это незаконно.

— Абсолютно законно, — Серебрянский с наслаждением выдохнул клуб дыма, и тот причудливо изогнулся в луче света, как воплощение змея-искусителя. — «Пантеон» — частная корпорация с государственной лицензией на поведенческие эксперименты в рамках национальной программы повышения трудового ресурса. Таких пар, как вы, уже пятнадцать по стране. Скоро будет пятьсот. Государство устало от разобщенности. Вы — новая модель трудовой единицы. Человек-плюс.

Максим вдруг глухо рассмеялся. Смех этот, нервный, лающий, был страшнее его обычного крика.

— Слышишь, Ветров? Мы теперь даже в сортир вместе будем ходить. Представляешь эту идиллию? Будем держать друг друга за ручку, как в детском саду.

— Заткнись, — сквозь зубы процедил Алексей. — Дай подумать.

— А что тут думать? — Максим вскинул руку с браслетом. — Нас скрутили. Ты юрист по образованию или кто? Ты же у нас зануда-законник. Где твои хваленые поправки на конституцию?

Внезапный звон в ушах заставил обоих замолчать. Странное ощущение чужеродного вторжения в виски, словно сотни крошечных игл начали прошивать костную ткань.

— О! — Серебрянский оживился, взглянув на наручные часы. — Процесс пошел. Первая синхронизация каналов. В ближайшие минуты вы начнете слышать друг друга. Пока не слова, а лишь импульсы. Эмоциональный шум. Не пугайтесь. Это называется акустической тенью подсознания.

Алексей замер, прислушиваясь. В висках действительно стоял гул, но сквозь него, словно помехи в радиоприемнике, пробивались обрывки... чувств? Злоба, острая, почти красная. Страх, липкий, болотный. И что-то еще, глубокое, тоскливое, похожее на тоску по потерянной матери. Черт, это чувство было не его. У него мать была жива и здорова, жила на даче и выращивала георгины. Но чувство было настолько ярким и живым, что на глазах выступили слезы.

— Эй, Ветров, ты чего? — Максим смотрел на него с брезгливым удивлением. — У тебя глаза на мокром месте. Решил истерику закатить?

Но в голосе Орловского не было прежней уверенности. Он тоже чувствовал неладное. Его левая рука непроизвольно сжалась в кулак, когда Алексей мысленно выругался. Нервный тик правого глаза. Характерный симптом Алексея.

— Мы подхватили друг у друга привычки, — прошептал Алексей, глядя на сжатый кулак Максима. — Я всегда сжимаю кулак, когда злюсь. Левый.

Максим тупо уставился на свою ладонь.