Он не врал. Эшмат знал, что месть – это игра с огнём, и, имея дело с такими людьми, как Шухрат, нужно тщательно просчитывать риски. Каждый шаг имел значение, и каждая ошибка могла обернуться против него.

Однако Мистер Х не стал углубляться в эту игру и грубо прервал его:

– Не набивайте цену, Эшмат-ака. У вас всё здесь схвачено. А у нас – там, за проволокой, – он кивнул в сторону окна. – Мы платим достойно и достаточно. Торг здесь неуместен.

Эшмат скалил зубы, прищуриваясь, словно сдерживая гнев. Затем, в попытке разрядить обстановку, он предложил выпить текилу. Мистер Х и его компаньон отказывались, при этом уходя, оставляя после себя густой запах табака. Эшмат смотрел им вслед, ковыряя в носу, явно недовольный таким визитом. Он не любил таких гостей, хотя понимал, что зависел от их денежных вливаний. Тюрьма – это был большой бизнес. Здесь оборачивались огромные капиталы, даже те, которых не было в банках. Порой простой начальник тюрьмы мог стать олигархом, управляя судьбами людей, как пешками на шахматной доске.

Для заключённого ценность – собственная жизнь, а для Эшмата все они – ресурс, деньги, капитал. Совсем по-марксистски, – иногда шутил он в присутствии подчинённых. – Деньги-товар-деньги, ха-ха-ха!

Подчинённые, которые никогда не читали книг Карла Маркса, смеялись, не понимая, что это не шутка, а суровая реальность их существования. Их смех был полон наивности, в то время как в голове Эшмата крутилось множество идей, как извлечь выгоду из любой ситуации.

Затем Эшмат достал толстую книгу под названием «Гестапо: методы работы» и открыл её на месте закладки. Это была его любимая книга, изданная в России, которую ему прислали коллеги из Москвы в ограниченном тираже. Он с удовольствием погрузился в текст, на миг забыв о серой реальности, окружающей его.

Тем временем за окном продолжалась расправа. Надзиратели избивали африканцев, которые, изнеможённые и напуганные, молили о пощаде на своём языке. Но надзиратели, не понимая их слов, лишь продолжали свой злой ритуал, крича:

– Разговаривайте с нами на узбекском, «бананы»!

Этот словесный потоп прерывал уши и создавал атмосферу ужаса, которую не мог игнорировать никто, даже Эшмат. Он продолжал читать, но в его сознании остались эти обрывки криков и стонов, смешиваясь с его спокойствием, как капли дождя с грязью на дороге.

1.2.6. Гимн

Ночь в тюрьме окутала всё мраком, как плотная пелена, за которой прятались страхи и отчаяние. Прожектора ярко освещали платц, создавая суровые тени, словно поджидая неведомые силы. На вышке дежурили охранники с пулеметами, их фигуры напоминали каменные статуи, которые безжалостно следили за движением на территории. По колючей проволоке, ограждающей зловещую местность, пробегали искры электричества, издавая треск. Внезапно одна птица задела провод, и, не успев даже понять, что произошло, мгновенно сгорела, оставив лишь уголёк в ночи.

Улугбек лежал на шконке, подложив под голову руку. Он не мог заснуть – мысли вертелись в голове, словно яркие огни на фоне тьмы. Рядом, в углу камеры, сокамерники – из числа «лохмачей» – избивали религиозного заключённого. Их жестокость была пугающей, а остальные в камере не реагировали, сквозь страх глядя на эту сцену, понимая, что любое вмешательство может стоить им жизни. Каждый из них был замкнут в собственном мире, обитая в тени своих страхов.

Религиозный заключённый хрипел и дергался от ударов, его тело обагрилось кровью, в которой плавали тёмные пятна, скользящие по полу. Его лицо искажалось от боли, а глаза, полные страха, искали спасения, хотя никто не собирался ему помочь. Избивавшие его «лохмачи» матерились, хриплый смех перемешивался с криками жертвы. Один из них, с грубыми чертами лица и мускулистым телосложением, сквозь ругань произнёс:

– Эй, нам сказали его не убивать, а лишь проучить! Он должен Ислама Каримова любить больше, чем Аллаха!

Другой, с изуродованным носом, зло отвечал:

– Подохнет – не страшно, впервой что ли?

Улугбек, закрыв глаза, шептал про себя:

– Ох, я должен отсюда уйти, я не хочу это видеть, я не хочу это знать! Я хочу домой! Скорее! Мне бы выдержать это!

Страх сжимал его сердце, и ему казалось, что оно сейчас вырвется из груди. Он чувствовал себя беспомощным, как будто его жизнь зависела от произвола других, и это чувство полной беззащитности сдавливало его. Мысли о родных, о доме, о том, что он когда-то знал, терзали его, как острые лезвия.

Тем временем, по коридору ходил надзиратель, делая свои обходы. Он открывал окошко, смотрел на полуживого избитого заключенного, лежащего на полу, и снова закрывал его с равнодушием, как будто это не касалось его. Его холодные глаза были полны безразличия, он знал, что бьют здесь только по заказу тюремного руководства. Все они были лишь пешками в жуткой игре власти, и в этом мире никто не чувствовал ни жалости, ни человечности.

Утром, когда ещё не рассеялась тьма, два африканца начали мыть пол, старательно смывая кровь. Они были сосредоточены на работе, не общаясь даже друг с другом, их лица выражали усталость и безысходность. Каждое движение казалось механическим, словно они выполняли рутинную задачу, от которой не могли убежать.

В это время из динамиков раздался гимн Узбекистана, мелодия заполнила пространство, создавая резкий контраст с мрачной атмосферой тюрьмы:

«Серкуёш, хур улкам, элга бахт, нажот,

Сен узинг дустларга йулдош, мехрибон, мехрибон!

Яшнагай то абад илму фан, ижод,

Шухратинг порласин токи бор жаҳон!»

Африканцы, стоя на коленях, старательно шептали слова гимна, хотя не понимали их сути.

«Олтин бу водийлар – жон Узбекистон,

Аждодлар мардона рухи сенга ёр!

Улуг халк кудрати жуш урган замон,

Оламни махлиё айлаган диёр!»

Они повторяли слова как роботы, лишённые понимания, отдавшись мелодии, которая никак не резонировала с их душами. В их сознании царил полный ступор и отчаяние – они понимали, что никогда не увидят свою родину. Ошибка, однажды сделанная, закрыла им навсегда путь домой, к близким. Эти стены стали их тюрьмой и их могилой, и ни гимн, ни его слова не могли стереть боли утраты.

1.2.7. Омбудсмен

Омбудсман Сайера Рашидова была дочкой бывшего первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана Шарафа Рашидова. Она ходила с гордой осанкой, в её глазах сверкала высокомерная уверенность. Сайера считала карьеру своей главной целью и не гнушалась ничем, чтобы достичь её. Доктор химии, она быстро ворвалась в политику и заняла место в Олий Мажлисе, не оставив шансов своим конкурентам и друзьям. Теперь, как уполномоченный по правам человека узбекского парламента, она приехала проверять тюрьму Эшмата Мусаева.

На ней был шикарный костюм от Версачче – пиджак глубокого синего цвета с тонкими золотыми нитями, придававшими ему изысканный вид, и узкие брюки, подчеркивающие её стройную фигуру. На лацкане пиджака красовались ордены «Дустлик» и «Эл-юрт хурматли», сверкающие на фоне ткани. Она шагала уверенно, словно выходила на подиум, окруженная вниманием.

Её сопровождала заместитель генерального прокурора Светлана Артыкова, доверенное лицо каримовской власти, изящная женщина с короткой стрижкой и дорогими швейцарскими часами на запястье, которые сверкают на свету. Светлана была строгой, с холодным выражением лица, но в её глазах читалась готовность поддержать Сайеру во всем.

Тюрьма встречала их праздником: везде росли цветы, стелилась красная дорожка, яркий свет заливал пространство, создавая атмосферу торжества. Портреты Ислама Каримова были на каждом углу, словно его взгляд следил за каждым шагом. Ароматы восточных блюд напоминали атмосферу изысканного ресторана, от чего складывалось впечатление, что здесь всё хорошо, и никаких бед не существует.

Заключенные были хорошо одеты, здороваются, прикладывая руки к сердцу, создавая видимость уважения и почтения к своим «гостям». Эшмат, с хитрой улыбкой на лице, сообщил:

– Сайера-опа, у нас полный порядок, все в рамках закона. Санитария и чистота. Хорошая еда. Отдых. Есть сауна и бассейн для здоровья, тренажерный зал. Заключенные имеют право на встречу с родными. Есть досуг – библиотека, кинотеатр. Заключенные играют на музыкальных инструментах.

Сотрудники тюрьмы дружно подтверждали его слова, кидая одобрительные взгляды. Рашидова улыбалась, её уверенность только крепла. Светлана тоже была довольна этой сценой – всё шло по заранее продуманному сценарию.

Но вдруг один заключённый из шеренги не выдержал лживых слов начальства и закричал:

– Это ложь! Нас избивают! Постоянно в карцерах сидим! Нет никакой медицины! Мы умираем от дезинтерии и боли! Не дают свиданий! Нам запрещают молиться Аллаху! Бассейн и сауна – для охранников! Нас туда не пускают!

Омбудсмен, с недоумением, посмотрела на заключённого и произнесла:

– Как? Это вы серьезно?

Она повернулась к начальнику, как бы спрашивая с него, не ожидая такой реакции.

Эшмат побледнел, его пальцы дрожали от волнения. Сотрудники тюрьмы тоже начали нервничать, их уверенность в сказанном ослабела. Артыкова с гневом взглянула на кричащего, желая что-то сказать, но заключённый продолжал:

– Да, нам не дают свиданий с адвокатом! Нас каждую ночь избивают! Наши передачи не доходят до нас! От нас требуют денег! Вымогают деньги от наших родных! Вы, Омбудсмен, не отвечаете на наши письма!

Рашидова, словно уверенная в своих действиях, ответила с безразличием:

– Разве? Да я не получала от вас письма!

Эшмат, споткнувшись о ситуацию, быстро перехватил инициативу:

– Да этот заключённый – псих! Сегодня выписали из психотделения! Но мы его сейчас же отправим обратно на лечение. Видно, что не долечили его врачи!

Артыкова кивнула, добавив:

– Да, к сожалению, здесь есть и психически нездоровые люди, госпожа Рашидова.

Омбудсмен, не отводя взгляда от заключённых, спросила:

– Скажите мне, это правда? Что сказал ваш товарищ?

Эшмат с злобой смотрел на ряд зэков. Они бормотали:

– Нет, нет, это ложь. Тут все хорошо. Вкусная еда! Нас лечат. Читаем газеты. Любим Ислама Каримова! Наш товарищ просто псих. Шизофреник!

Станиславский, казалось бы, крикнул бы: «Не верю!», но Рашидова лишь сделала вид, что верит услышанному. Она ведь тоже играла в эти игры, прекрасно осознавая всю подоплёку происходящего.

Эшмат повернулся к другой шеренге заключённых:

– Ну, вот видите, Сайера Шарафовна, у нас всё честно и справедливо. Вот у нас два представителя Африки, тоже довольны – спросите их!

Надзиратели выталкивают одного африканца, его кожа была тёмной, а глаза полны отчаяния. Он говорил с трудом по-узбекски:

– Всё хорошо. Я доволен. Здесь лучше, чем в Конго! Я хочу остаться тут жить, в этой тюрьме. Здесь соблюдаются мои права и свободы! Я люблю президента Ислама Каримова!

Рашидова, улыбнувшись, произнесла:

– Да, я убедилась, что ваша тюрьма – образцовая, – и она пошла дальше. Артыкова, двигаясь рядом, незаметно кулаком показала заключённым, мол, «вы у меня допрыгались!». Заключённые в ужасе отступили назад, прекрасно понимая, что это не пустая угроза.

Эшмат кивнул своим сотрудникам, и они мгновенно схватили заключённого, критиковавшего режим, и повели его в камеру. Дверь закрылась, но за ней слышались истошные крики. По полу текла кровь, а от заключённого выползали кишки, оставляя за собой ужасное зрелище.

Играет гимн Узбекистана, его мелодия заполняет пространство, но она терялась на фоне страха и боли. Один африканец, закрыв ладонью глаза, не в силах вынести этой реальности, а второй, несмотря на ужас, поет гимн:

«Багри кенг узбекнинг учмас иймони,

Эркин, ёш авлодлар сенга зур канот, зур канот!

Истиклол машъали, тинчлик посбони,

Хаксевар, она юрт, мангу бул обод!»

Они пели, не понимая, что на самом деле происходит вокруг, и лишь с ужасом осознавая, что их мечты о свободе поглощены мраком.

1.2.8. Вера в президента

Кабинет Эшмата был подготовлен к торжеству. Длинный стол был уставлен разнообразными угощениями: свежеприготовленные шашлыки, плов с золотистыми крупинками риса, куриные окорочка с ароматными специями, салаты, щедро заправленные майонезом, и сладости – пахлавы, наполняющие воздух сладким ароматом меда и орехов. На столе сверкали бутылки с дорогими напитками – красное вино «Бордо», белое вино с изящной этикеткой, а также флаконы водки с ледяной свежестью, чтобы утолить жажду.

Заключенные из тюремного оркестра играли классическую музыку. На их лицах читались страх и отчаяние; они сидели с напряжёнными улыбками, словно их заставили играть в концлагере Аушвица, где музыка служила фоном для ужасов, происходивших вокруг. Их пальцы нервно перебирали струны, а глаза метались по залу, как будто ища спасение.

Но у чиновников настроение было хорошим. За столом сидели Эшмат, Рашидова, Артыкова и несколько других высокопоставленных лиц. Официант разливал вино в бокалы, но Светлана остановила его жестом и показала на водку, с недвусмысленным намёком, что хочет крепкого. Она всегда предпочитала такие напитки – это позволяло ей хоть на мгновение смыть остатки совести и милосердия, погрузившись в мир, где её не тревожили слёзы и страдания других.

Эшмат, поднимая бокал, торжественно произнёс:

– У нас в учреждении перед коллективом стоит не простая задача – перевоспитать религиозников. Это очень и очень сложно.

Омбудсмен, пробуя красное вино, уточнила:

– Вы имеете в виду верующих?

Но Светлана решила внести ясность:

– Нет, верующие – это те, кто признал хадж Ислама Каримова святым и что он ставленник Аллаха в Узбекистане – хазрат. Те, кто это отрицает, кто считает, что Ислам Каримов – кяфир, а не мусульманин, то есть остался коммунистом, – это религиозники. Иначе говоря, ваххабиты-террористы. Вот это и отделяет религиозников от верующих. Поэтому мы судим и наказываем только религиозников. А верующих мы не трогаем!

Рашидова вздохнула, как будто ей стало легче:

– Ах, вон оно что! Теперь я поняла. Спасибо.

По её тону было понятно, что ей вообще безразлично всё это. Она только хотела поскорее завершить эту миссию и вернуться в Ташкент, в уютный кабинет, где её ждали важные дела и комфортная жизнь, свободная от страха и боли.

Тем временем Светлана продолжала, поддерживая дух разговора:

– Коран – священная книга для мусульман. Но труды Ислама Каримова – это продолжение Корана, это книги для мусульман Узбекистана. Потому что наш хазрат такой же, как пророк Мохаммед. А Каримов для народа написал много хороших книг!

Эшмат поддержал её, указывая на стеллажи с книгами:

– Да, да, у меня в тюрьме все заключенные изучают книги, написанные хазратом! Я тоже иногда читаю. Но там слишком сложно для меня. Поэтому читаю по одной странице в день! Ведь надо вникать в смысл написанного, а не просто читать!

В этот момент начальник тюрьмы встал из-за стола и кланялся портрету Каримова. Все хлопали ему, расценив жест как преданность правителю.

Светлана, поднимая бокал, произнесла:

– За нашего хазрата. За великого Ислама Каримова, который ведет страну в великое будущее!

Все встали и с улыбками ответили:

– За хазрата и великое будущее!

За окном маршировали на плацу заключённые. Африканцы, склонив головы, пели гимн, остальные подхватывали, но под жестами надзирателей, которые подгоняли их дубинками. Заключенные из оркестра продолжали играть «Лунную сонату» Баха, у одного из них текли слёзы, когда он вспоминал свою прошлую жизнь, полную надежд и свободы. Другие, понимая опасность, тихо показывали ему жестами: не расслабляйся, иначе тебе сделают плохо. Их беспокойные взгляды искали спасение в музыке, но страх продолжал давить на их сердца.

1.2.9. Томас де Торквемада

В кабинете сидели Эшмат и Светлана Артыкова. Стол еще был накрыт, на нем оставались недоеденные блюда – щедрые порции плова, остатки шашлыков, обрамленные свежими овощами, и рюмки с остатками водки и вина. Ароматы еды смешивались с крепкими духами, и атмосфера накалялась от разговора и алкоголя. Гости ушли, а их провожали до лимузинов, не забывая бросить взгляды на оставшиеся угощения, которые, конечно же, были запечатаны для сотрудников тюрьмы. Оркестр, пройдя по камерам, был лишь угостил лакомыми кусочками со стола, и они с жадностью поглощали это, вызывая хохот у надзирателей.

– Смотри, смотри, жрут как свиньи! – кричали они, уводя бедняг из здания администрации.

На телевизоре транслировали фильм «Джентльмены удачи», и Эшмат хохотал, когда «Доцент» переговаривался с бандитами-сокамерниками о том, как найти шлем Александра Македонского.

– А вы сентиментальны, господин Мусаев, – надсмехалась Артыкова, делая глоток водки из стаканчика. Она выпила уже немало, но, несмотря на это, трезво оценивала реальность. Ей всегда удавалось избегать опасных тем, направляя разговор в безопасные русла. Артыкова была лояльной и преданной Каримову, считаясь топором его власти, и это добавляло ей уверенности.

– Работа делает меня таким. Я ведь все принимаю близко к сердцу. Но хазрат сделал мое сердце каменным, иначе я не смог бы устроить Ад здесь всем подонкам, – отвечал начальник тюрьмы. Он сам верил своим словам. – Признаюсь, я всегда мечтал работать в тюрьме. Когда-то хотел стать палачом – мне казалась эта профессия очень таинственной, рискованной. Понимаешь, что жизнь человека на острие твоего топора – тут ты как бог!

– Читали книги про палачей? – спросила Светлана. – Был такой испанский инквизитор Томас де Торквемада, по его приказу казнили десятки тысяч людей, которых церковь признавала еретиками, колдунами, ведьмами.

Торквемада, славившийся своей жестокостью, не щадил ни мужчин, ни женщин, ни детей. Он руководил инквизицией с безжалостной решимостью, создавая атмосферу страха и подавляя всякое инакомыслие. Его имя стало символом террора и безжалостности, и именно он отстаивал идеи чистоты веры, жаждущие крови. Многочисленные жертвы его преследований оставили глубокий след в истории Испании, олицетворяя собой тьму и жестокость тех времён.

– Вы как Торквемада, сеньёр Мусаев, – добавила она с усмешкой.

Эшмат, смеясь, ответил:

– Не знаю я про такого Торквемаду. Не смотрю испанские фильмы. Я люблю американские, там, где показывают, как делают деньги. В Америке настоящие деньги и настоящая жизнь! Но есть один фильм, который я ненавижу. Это «Побег из Шоушенка» – там начальник тюрьмы выставлен полным идиотом, которого облапошил обычный уголовник. А мы разве такие? На нас держится вся система государства: мы из негодяев делаем граждан страны, которые верой и правдой служат правителям. Тюрьма сейчас – это и искусство, и воспитание, и труд, и порядок, и справедливость. Это Ад для богохульных существ! Мы очищаем наш мир от мерзости!

Он налил себе еще водки и залпом выпил, закусывая соленым огурцом, который оставлял на губах соленый привкус. Он чмокал от удовольствия, будто наслаждаясь каждым глотком.

Светлана насмешливо смотрела на него и спросила:

– А доктор Менгеле что смотрит? Он же часто сюда приходит…