За окном спорткара Марио мелькают огни ночного города. Брат сосредоточенно смотрит на дорогу, продолжая игнорировать мои вопросы.

– Мне начинает казаться, что ты всё выдумал!

Я зла! До безумия зла на этого зануду, что молчит в ответ, а ещё на отца, который умудрился испортить мой вечер.

– Я же сказал, что не знаю подробностей. Лусия позвонила, просила приехать.

– Хватит, Марио, я это уже миллион раз слышала! Ты, как заезженная пластинка, крутишь одно и то же. Ради чего ты утащил меня с вечеринки? Давай, напряги мозги и выдави из себя что-то новое!

– Избалованная эгоистка! – выплёвывает зануда. – Достаточно ново для тебя?

– Идиот! – бросаю в ответ и отворачиваюсь к окну. Со званием брата я точно погорячилась!

– Почему ворота открыты? – вскрикиваю, стоит автомобилю заехать на территорию резиденции семьи Морено. – И что там за сияние?

Тычу пальчиком в сторону парковки, скрытой от чужих глаз пышной изгородью из цветущего олеандра. Яркие всполохи света, мигая, безжалостно разрезают ночное небо, намекая, что больше ничего в нашей жизни не будет, как прежде.

Безрассудно хватаю Марио за руку, стоит нам ступить на парковку возле дома. Мне страшно… нет, не так: меня пожирает дикий, безотчётный ужас, подкреплённый полнейшей неизвестностью и тремя полицейскими машинами с равнодушно переливающимися огнями на крышах.

– Что случилось? – дёргаю Марио, добиваясь ответа, но тот, ничего не говоря, тянет меня к дому.

– Марио, что с отцом?! – истерично кричу я. Его тупое молчание только усиливает мой страх.

– Сейчас узнаем, – бормочет он, слегка ускоряя шаг.

Дверь в дом распахнута настежь. На пороге замечаю двух полицейских, ведущих непринуждённую беседу. Их лица ничего не выражают, кроме полнейшего безразличия к происходящему. Всё верно: переживать должны мы, для них же сегодняшний вечер ничем не отличается от остальных.

– Что здесь происходит?! – бегу к ним, бросив Марио позади. – Что с папой?!

– Сеньорита Морено? – уточняет один из них, поправляя ремень под свисающим пузом.

– Да, это я! Объяснит мне кто-нибудь, что случилось?! – Скольжу взглядом по равнодушным лицам полицейских, всё сильнее погружаясь в отчаяние: они явно не горят желанием прояснять ситуацию. – С папой всё хорошо? Он жив? Господи, да почему же вы молчите?!

– Ваш отец жив, не волнуйтесь, – говорит второй, более поджарый, но не менее безразличный к происходящему страж порядка.

Вижу, что он готов сказать мне что-то ещё, но не успевает: в глубине дома раздаются чьи-то голоса и беспорядочные шаги, будто там, внутри, целая толпа народа в панике пытается покинуть здание. Перевожу взгляд за спины полицейских и невольно зажимаю рукой рот.

– Папа! – Мой истошный визг оглушает, но кроме отца, согнутого в три погибели, с руками неестественно отведёнными за спину и заключёнными в наручники, никто не обращает на меня внимания.

Срываюсь с места, чтобы подбежать к нему, узнать, что произошло, расцарапать физиономии полицейских, которые толпой окружают моего отца, словно опасного преступника. Но те двое на входе моментально реагируют, заключая меня в кольцо своих бездушных лап.

– Отпустите! Как вы смеете?! Не трогайте меня! – неистово бьюсь в их руках, не оставляя попыток прорваться к отцу. – Это какое-то недоразумение! Папа ни в чём не виноват! Отпустите его!

– Ну-ну! – хмыкает тот, что с пузом. – Разберёмся!

– Вы бы сначала разобрались, а потом врывались в дом к порядочным людям! – скалюсь, повернув заплаканное лицо в его сторону, пока отца под конвоем подводят все ближе и ближе.

На мгновение встречаюсь взглядом с родными, любимыми, самыми добрыми и отзывчивыми глазами отца. Но этого хватает, чтобы понять: мы обречены. Он ничего не говорит, не спорит, не вырывается. Покорно, с виноватым видом, понурив голову, позволяет полицейским вывести себя из дома, а затем увезти.

– Это какая-то ошибка! – бубню под нос, провожая взглядом караван полицейских машин.

Всё резко смолкает. Меня больше никто не держит. Рядом со мною вообще никого, только дикое ощущение опустошённости и вязкая неизвестность.

В полной прострации захожу в дом, глупо негодуя, что белоснежный глянец пола весь истоптан чужими грязными ботинками. Останавливаюсь по центру огромной гостиной и тихо плачу: я не знаю, что делать в подобной ситуации.

– Марио! – доносится со второго этажа голос Лусии. – Марио! Давай живее!

Вытираю слёзы, размазывая по лицу тушь, и спешу на голос мачехи.

– Что случилось? – спрашиваю, хватая её за лацканы дизайнерского пиджака из нежно-голубой шелковистой ткани. – Лусия, почему они увели отца?

– Потому что твой отец – вор! – выплёвывает она, небрежно сбрасывая мои руки со своего дорогущего костюма.

– Неправда! – мотаю головой, но Лусия делает вид, что не слышит.

– Марио, да где же ты?! – истерично кричит она, а я замечаю стоящий чуть поодаль от неё чемодан.

– Ты уезжаешь?! Сейчас?! Когда отца…увезли… когда ему… нужна помощь?!

– Рита! – нервно хохочет мачеха. – А что мне здесь делать? Твой отец идиот, он потерял всё! У него больше ничего нет! Этот дом арестован, все его счета заморожены, сам он теперь будет гнить за решёткой не один десяток лет! Марио, такси уже приехало! Шевелись, мальчик мой!

– Так нельзя! Ты не можешь вот так взять и уехать! – У меня перехватывает дыхание от услышанного. – Отцу нужна помощь! Уверена, вышло недоразумение.

– Недоразумение – это мой брак с твоим отцом! Знай я, что за человек этот Винсенто, никогда и близко не подошла бы к нему. Но ничего, уже завтра я подаю на развод. Этот брак ничего мне не принёс, кроме бесцельно потраченного времени и нервов!

Наигранно поправив копну каштановых волос, Лусия хватает за ручку чемодан и спешит к лестнице.

– Не уезжай! Не сейчас, – вновь цепляюсь за шелковистую ткань её костюма, купленного тем самым идиотом, что якобы разрушил её жизнь. Можно подумать, до брака с моим отцом она купалась в роскоши! Как бы не так! До того как эта расчётливая стерва попала в нашу семью, она не могла отличить обыкновенный пиллинг от шоколадного обёртывания. Зато сейчас, одетая с иголочки, изнеженная спа-процедурами, вся в золоте и бриллиантах, она безжалостно бросает моего отца в беде. Дрянь! Какая же она дрянь!

Скорчив недовольную гримасу, Лусия вновь сбрасывает с себя мои руки, а затем с высоко задранным носом идёт прочь. Стук её каблуков бьёт в самое сердце, окутывая его пеленой разочарования и невыносимого ужаса. Остаться одной перед непосильными проблемами в шестнадцать – то ещё удовольствие!

Смотрю вслед изящной фигуре Лусии, не веря своим глазам: это просто сон – кошмарный, нелепый, нереальный! Вот только как бы сильно я ни щипала себя, проснуться не получается!

Следом за бездушной стервой спешит её зануда-сынок. Гад держит под мышкой ноутбук последней модели, который мой отец подарил ему на день рождения.

– Крысы! – ору им в спины. – Крысы поганые!

Но они меня не слышат. Не оборачиваясь, выходят на улицу, пока мои слова растворяются в тишине огромного пустого дома. Больше не нашего дома.

***

– Мам, – всхлипываю, прижимая к уху мобильный. – Мне страшно! Очень!

Подтянув колени к груди, сижу на широком подоконнике в пока ещё своей комнате и наблюдаю, как водитель такси старательно впихивает чемодан Лусии в багажник.

– Погоди, Рита, успокойся! – Взволнованный голос матери то и дело прерывается детским плачем: я позвонила не вовремя. – Что значит – арестовали Винсенто? За что?

– Я не знаю, не знаю! – Упираюсь лбом в стекло, провожая взглядом растворяющиеся в темноте огоньки фар. – Ты приедешь?

– Рита! – начинает возмущаться мама. А я знаю наперёд, что она мне откажет – мягко, сославшись на новую дочь от нового мужа.

– Ты же понимаешь, что я не могу, – в очередной раз ищет она оправдания своей нелюбви. – Милая моя, у Мари лезут зубки, как же я её оставлю? А тащить годовалого малыша через всю страну… ну, сама подумай!

У Мари куча нянек, красавец-отец и вполне себе молодая бабушка, но мать словно не помнит о них, точнее, забывает, что я тоже её дочь. Мои проблемы всегда были ей чужды.

Мне было лет шесть, когда мама, вот так же, как сегодня Лусия, собрав чемодан, решила переехать в Барселону – одна, без меня. Ей не хватало свободы, приключений, внимания. А мне не хватало её. В шесть лет сложно понять, что такое развод, но ещё сложнее его принять.

Отец был готов на всё, чтобы меня отвлечь: лучшие игрушки и всевозможные развлечения, самые изысканные наряды и бесконечная череда психологов. Мои истерики сводили его с ума, мои слёзы кислотой разъедали его сердце. Но, увы, запредельная тоска в моих глазах множилась ежедневно, наплевав на все его старания. Парадокс: мне нужна была только мама, но ей не была нужна я., Впрочем, по прошествии многих лет мало что изменилось.

– Да, я… я всё понимаю, мам… – К горлу подступает горький комок слёз: ни черта я не понимаю! Не хочу понимать, как и решать взрослые проблемы! – Я просто не знаю, что мне теперь делать, кому звонить, о чём просить, как помочь отцу!

– Подожди немного, Рита. У Винсенто целая армия адвокатов. Вот увидишь, уже завтра он будет дома и со всем разберётся. Ну же, успокойся!

– А если нет, мам? Не думаю, что Лусия так быстро сбежала бы из-за ерунды.

– Рита, от твоего отца и не за такое женщины сбегали, так что не принимай близко к сердцу. Грош цена твоему отцу, если завтра же он не вернётся домой! Хотя ему и так цена не больше.

Закрываю глаза и мотаю головой: она ошибается! Мой отец самый лучший! Намного лучше, чем она!

Вновь вспоминаю своё детство без мамы. В тот сложный период со мною был только он, но после её побега даже всемогущий, властный, влиятельный Винсенто Морено оказался бессильным перед детскими слезами. Отец ломал голову, пытаясь найти выход, проклинал мою мать, обречённо наблюдая, как я таяла на глазах, но рук не опускал. Я перестала толком есть, играть, разговаривать. а потом и плакать. Но мама так и не вернулась.

Именно тогда отец научился любить меня за двоих. Именно тогда он, в принципе, научился любить. А я узнала, что из любой ситуации, даже самой патовой, всегда есть выход.

Отец забыл о работе и неотложных делах, перенёс важные встречи и сменил строгий костюм-тройку на удобные джинсы. Мы бесконечно много гуляли, вместе готовили и дрессировали взятого из приюта лохматого щенка колли. Отец помогал мне строить дома для кукол, рисовать смешные рожицы и даже запросто обыгрывал меня в твистер. Каждое утро он прижимал меня к сердцу, раскачивая из стороны в сторону, и шептал, как сильно любит. А перед сном читал добрые сказки и обещал, что всегда будет рядом. Всегда!

Я так привыкла к его любви и заботе, что со временем перестала их замечать. Простила маму, которая спустя полгода вольной жизни вспомнила обо мне. Отдалилась от отца, устав от его чрезмерной опеки и постоянных наставлений.

Вот только сейчас, скрючившись возле окна с зажатым в руках мобильным, из которого всё ещё доносится недовольный голос матери, обливающий грязью отца, в унылом одиночестве, посреди совершенно пустого дома, я тихо глотаю слёзы и мечтаю о сущей мелочи: обнять своего старика и сказать, что тоже его люблю.

***

В одном мама оказалась права: утром отец вернулся – помятый, осунувшийся, с потухшим, безжизненным взглядом.

***

Кручу в руках чашку с давно остывшим кофе, не в силах поверить в слова отца.

– Пап, скажи, что всё будет хорошо, – прошу в сотый раз. – Неужели твои адвокаты не могут ничего сделать?

– Прости, родная, – бормочет он, не смея поднять на меня глаз. – Я всё испортил.

Так просто: «Я всё испортил». Только под этими словами скрывается вся наша жизнь!

– И что теперь, пап?

– Они не оставили мне выбора, дочка: либо я помогаю следствию, либо меня посадят. В первом случае я смогу сохранить дом, часть активов и со временем вернуть всё обратно, но…

– Ты выбрал первое, правда? – с надеждой смотрю на его угрюмое, но такое родное лицо.

– Да, Рита. Прости.

– За что ты извиняешься, пап? Всё правильно! Поможешь им, и всё вернётся на круги своя.

– Ты не понимаешь, Рита…

– Так объясни!

Отец вздыхает, но продолжает молчать. Слова камнем застревают у него в горле. Он словно не уверен, что мне стоит знать. И всё же, пересилив себя, говорит:

– Те люди, которые их интересуют, они… они очень опасные, Рита.

– И что? Ты боишься, верно?

– Боюсь, – соглашается папа. – За тебя боюсь, дочка. Я смогу помочь следствию, но только в том случае, если буду уверен, что ты в безопасности. Тебе придётся на время уехать, Рита.

– На время? – Перспектива не из лучших, но ради отца я готова ещё пару недель потусить у матери.

– Примерно на год…– обрывает мои надежды старик.

– Что?! – Чашка выскальзывает у меня из рук и с брызгами приземляется на стол, но ни я, ни папа этого не замечаем. – Ты выпроваживаешь меня к маме на целый год?! Ну нет, пап, пожалуйста! Мне хватило лета! Я больше не смогу с ней! Здесь вся моя жизнь: школа, Ками, Пабло! Прошу, папа!

– Если я не смогу тебя спрятать, то на сделку со следствием не пойду! – Отец впервые за утро решается посмотреть мне в глаза. В них столько боли и отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.

– Но тогда… – шепчу, не обращая внимания на разъедающие горло слезы, – тогда тебя посадят?

– Да, Рита, меня посадят, а тебя отправят к матери.

Смотрю, как кофейные разводы безжалостно поедают своей чернотой некогда белоснежную скатерть, откровенно намекая, что всё хорошее в моей жизни осталось позади, а потом перевожу взгляд на отца и, не веря в происходящее, киваю.

– Хорошо, пап, как скажешь. Я перееду к маме. – Понимаю, что теперь мне в любом случае грозит там оказаться, но так у отца хотя бы будет шанс.

– Нет, Рита, – окончательно добивает меня Винсенто Морено. – Найти тебя у Лауры не составит труда, а я должен быть уверен в твоей безопасности. Поэтому ближайший год ты проведёшь у моего отца.

– Он же умер, пап?

– Это я для него умер много лет назад, когда следом за твоей матерью переехал в Испанию. Поверь, Анхель живее всех живых. Собирайся, дочка, вылет в Буэнос-Айрес через несколько часов.