Картина поплыла перед глазами Джерис, затуманенная слезой. Погребён там и палач, и осудившие её. Даже тело её теперь погребено под острыми скалами. Она погружалась всё глубже и глубже внутрь свода, или это земля отдалялась от неё. Ледяной ветер, ревущий под сводом, утих, и послышались слова:

– Головной убор снимите.

Джерис вдруг возмутилась. Её голова, отрубленная, зависла в немой темноте. Какие головные уборы?

Вдали заплясал свет. Он становился всё ярче и ярче, пока не превратился в огромный костёр, на фоне которого мелькали фигуры людей, машущих руками.

– Они принадлежность видеть хотят.

Джерис вздрогнула и вдохнула донёсшийся до неё запах костров. Кажется, фигуры у костра давно ждали повозку.

– Лучше высших не сердить, а сразу по-хорошему волос свой показывать. – сказал возница. – Бакастур не любит, когда неизвестно что-то. Так что, без этого никак.

Повозка давно уехала, скрывшись в сыром утреннем тумане. Костёр потух, но с углей, наскоро залитых водой, всё ещё струился дым и окутывал грязную табличку "Лотзо". Ветер качал эту табличку, и она, размокшая от влаги, скрипела на ржавых гвоздях. И если бы не колея на мокрой дороге, можно было бы подумать, что не бывает здесь никого вовсе, а следы от колёс – лишь знак того, что кто-то заплутал в этих лесах.

По разные стороны дороги в грязи остались следы. Одни большие, от тяжёлых сапог, другие – маленькие. Они вели в противоположную от Лотзо сторону, а потом терялись в лесу.

Из чащи донёсся звонкий звук пощёчины и эхом разлетелся меж деревьев.

– Даже не смей. Со мной. Так говорить. – сказал Таррель спокойно, хоть и жгла его изнутри обида, и надел перчатку обратно. – И только попробуй ещё раз залезть мне в карман.

Джерис стояла перед ним, схватившись за щёку.

– Чёрную свинью какой стороной ни поверни, всё равно свинья! И всё равно чёрная! – крикнула она.

– Ещё одно слово – и я оставлю тебя на той дороге. – сказал Таррель. – Ты, кажется, совсем забыла, куда идёшь и с кем. И что могла висеть в петле в Гаавуне!

Верхушки деревьев покрывал иней. Здесь всегда была холодная зима. И чем дальше в лес, тем она холоднее и мертвее. И чем громче бранились Таррель и Фенгари, тем больше пара выходило из груди каждого из них.

– А ты забыл, кому обязан тем, что кристалл лежит у тебя в кармане!

Таррель едва сдерживался, чтоб не разразиться бранью. Он развязал мешок, который наскоро собирал вчера вечером, достал оттуда плащ и кинул в ноги Джерис.

Начинался подъём. Таррель уже ходил этой дорогой. Но тогда, несколько Эгар назад, даже сам Лотзо, до которого идти часа два, был холодным и снежным. Теперь же зима отступала, будто чувствовала, что не место ей здесь, и уступала жаре Эллатоса, не справляясь с её натиском.

Никому не хотелось жить в провинции Бакастур и быть соседями старому котловану. Но теперь те, кто бежал от холода в Гаавун, стали возвращаться домой. Лотзо оживал. Холодные лапы зимы уползали туда, откуда пришли, и в лесу наступала весна – такое же странное, как и зима, явление для жителей Эллатоса, где всегда тепло от Лумтура на Севере до Гаавуна на Юге. Врата арралаков, что должны были принести Триаде вечную зиму, медленно теряли силу.

Но солнце всё ещё не хотело смотреть на проклятый Бакастур, в центре которого много Эгар назад разверзлась огромная чёрная яма, точно незаживающая язва на теле Эллатоса. Небо всегда пряталось здесь за тёмными тучами, которые только и делали, что поливали дождём или сыпали снегом.

В глазах начинало рябить. Ничего больше не было в этом лесу, кроме белого снега и чёрных деревьев. Чем дальше шли Таррель и Фенгари в гору, тем круче становился подъём, вершина которого была всё ближе и ближе. Таррель всё время останавливался и прислушивался, идёт ли за ним Джерис, и продолжал идти только тогда, когда слышал её шаги и бормотанье за спиной.

Абсолютная тишина настораживала. Было ли здесь так же тихо тогда, две сотни Эгар назад, когда из-под земли вылетели они? Или поваленные деревья, которых не меньше, чем целая половина леса, говорят об урагане, что поднялся тогда в Бакастуре и о воплях таких громких и страшных, что дрожала земля и крошились камни? Тогда они думали, что победа будет за ними. Пока не встретили того, кто в одиночку прервал их путешествие и отправил домой. Всего лишь один человек, о существовании которого они не знали, а если б знали – даже бы не пришли.

Таррель чуть не упал. Задумавшись, он не заметил, как оказался на краю обрыва. И если б не хрупкое деревце, за которое он ухватился – непременно покатился бы вниз.

Огромный котлован расстилался внизу. Он засосал в себя землю холмов, точно чёрная пасть змеи, а его дно, самый центр, испещряли шестиугольные дыры, словно соты заброшенного улья, наполненные не мёдом, а льдом. Там рождались облака. Они поднимались в небо клубами пара, а, вырастая, становились чёрными тучами. Ветер, какого не встретишь во всём Эллатосе, бушевал здесь когда-то с такой силой, что камни на склонах легли по указу его порывов узорами и волнами. Но теперь всё давным-давно стихло, и Врата умолкли вслед за их хозяевами.

Теперь, во второй раз, склоны котлована больше не пугали, и напоминали печатный пряник, присыпанный сахарной пудрой. Теперь Таррель – хозяин этому месту. Он может заставить его проснуться и исполнить то, что с самого рождения было предназначено Таррелю-мальчишке – вернуться на Первую землю и служить ей. Это единственный наказ Лорны и Шернэ Таррелей, который он помнил: служение великому народу, что вышел из-под света Звезды Теисариль. Один шаг – и он исполнит их волю.

Джерис, видимо, тоже не ожидала, что перед ней появится овраг, и, собравшись всеми силами, сделала последний рывок к вершине и налетела на Тарреля. Он, бранясь самыми последними словами, кубарем покатился вниз по снегу, отпустив ветвь. Пытаясь ухватиться за камни, он в кровь разодрал ладони, но спуск никак не кончался, и его тело всё тащило вниз. Над головой вертелось серое небо, пока вдруг не остановилось. Таррель, окончив свой полёт, пробил телом лёд и упал в темноту.

Барабаны стучали громко. Их звук бил по ушам изнутри, точно желал расколоть голову на куски. Ровно, мерно они стучали, пока всё тело не стало вторить этим ударам. Нет, это не барабаны. Это сердце гоняет кровь. Писк в ушах оглушал, и Таррель, помотав головой, открыл глаза.

Каменный свод был совсем близко. Не так близко он себе его представлял. Тот шестиугольник, через который Таррель попал внутрь, освещал огромное пространство, а остальные, скрытые мутным льдом, едва светились.

Над Таррелем склонилась Джерис, и её лицо выражало смесь отвращения и жалости.

– Ты в порядке? – спросила Джерис.

– Конечно! – отвечал Таррель, не вставая. – Подумаешь! Переломал все кости. Ерунда!

– Ничего ты не переломал. – сказала Джерис. – Ты так дёргался, пока в себя не пришёл, что здоровый позавидует. Живучие вы, дежи, хвали небеса за это.

– Эх и счастье б тебе было, если бы не так.

– И то правда. – сказала Джерис, поднимаясь.

– Камешек-то верни. – сказал Таррель, приподнимаясь на локтях.

– И не брала даже.

Таррель проверил карман и успокоился. Он боялся двинуть ногами и обнаружить, что не может идти, но, к его удивлению, он лишь порвал штаны на коленях.

– Не может быть такого. – пробормотал Таррель и проверил все кости. – Подох я, наверное.

Ни капли боли, будто приземлился он на мягкую перину, хотя чувствовал под собой холодный каменный пол. Таррель коснулся его пальцами. Пол был гладким, как отполированный металл. Таррель вскинул голову.

– О, небо! – воскликнул он.

Всё вокруг покрывало серебро. Серебро сверкало над головой, серебро сверкало на полу, точно зеркало, серебро сверкало из самых дальних углов подземелья, куда уходили дюжины колонн, поддерживающих свод – ровных и кривых, гладких и шершавых, тонких, как стебель цветка, и толстых, как самое старое дерево. Двинешься – и двигается вместо с тобой серебряное царство, рождая блики в тёмной глубине.

Всё облили серебром, да так оно и застыло, и отполировали его ледяные одеяния, что кружились в вихре и, набрав небывалую скорость, вырывались когда-то наружу через шестиугольные дыры вместе со страшной песней и ветром. Подземелье громко кричало о том, какое величие раньше касалось этих стен. Точно пожар сначала растопил металл, а затем невиданный холод тут же сковал его так быстро, что оставил на поверхности рябь, рождённую бурей.

– Это место не для нас. – прошептал Таррель. – Мне кажется, будто они смотрят на нас из-за колонн.

– Не будь таким трусом, Таррель. – сказала появившаяся рядом Джерис. – Давай, говори. Или хочешь, чтоб я сказала?

Таррель замерзал, и его клонило в сон. Дыхание тут же застывало инеем на ресницах, и моргать становилось всё тяжелее.

– Подожди. – остановил он Джерис, едва раскрывшую рот.

Таррель поднялся и приложил палец к губам. В подземелье стояла такая тишина, что на мгновение ему показалось, будто он лишился слуха. Сквозь дыру в своде на серебряный пол медленно опускались снежинки. И так они кружились в луче света, что их отражения сверкали повсюду.

– Джерис. Ещё не поздно уйти назад. – сказал Таррель.

– Так иди!

– Я о тебе.

– Чего это так беспокоиться обо мне стал? – спросила Джерис, уперев руки в бока. Таррелю подумалось, что очень она похожа сейчас на тётку Кафизель.

– Что значит "стал"?

Джерис уселась на полу и укуталась в плащ.

– Садись и начинай. – холодно сказала она.

Таррель вдруг вспомнил Пивси. Как страшно тому было говорить древний стих, и как пот выступил на его старческом лбу.

– Ну хорошо. – сказал Таррель и сел напротив Джерис.

Кристалл тускло сверкал в руках. Такой скромный и тихий. Ничто не могло сказать о том, что два дня назад он сжёг целый дом и погубил десятки веселящихся латосов.

– А потом топни ногой – и окажешься на Дедже. – сказала Джерис, кисло улыбнувшись.

– Можно и в ладоши хлопнуть. Думаю, тоже сойдёт. – усмехнулся Таррель.

Таррель закрыл глаза и медленно произнёс стих. Тишина. Ни единого звука не раздалось в глубине подземелья. Он открыл глаза и увидел, что Джерис зажмурилась и сжалась всем телом.

– Я что-то не так сказал? – пробормотал Таррель и покрутил в руке кристалл.

– Тьфу ты, Таррель, дай сюда! Голос твой хриплый, ни одного слова не разберёшь! Научись разговаривать сначала.

– А ну руки убери!

Таррель вскочил и зашагал по подземелью.

– Думаешь, от того, что ты мечешься, что-то изменится? – крикнула ему вслед Джерис.

– Что-то не то. Что-то здесь не то. – бормотал Таррель. – Что-то я упустил. Что-то очевидное.

Он встал, как вкопанный, в тёмном углу, и повторил слова. Ничего.

– Неужто ошибся?

Таррель задрожал, и его взгляд заметался из стороны в сторону.

Колонны обступили его со всех сторон, отражая далёкий свет. Таррель двинулся, и увидел в отражении себя. Двинулся – опять он повсюду. Сотни Таррелей обступили его со всех сторон и смотрели страшными глазами. Они улыбались, смеясь над его глупостью и отчаянием, и сверкали озорными глазами из-под прядей волос, ставших вдруг вместо чёрных серебряными.

– Таррель! – раздался голос Джерис. – Иди сюда!

– …откроет в недра путь сиреневый хрусталь. Сиреневый хрусталь. Разве не хрусталь? – Таррель посмотрел кристалл на свету. – Не сиреневый разве?

Ему вдруг начали чудиться другие цвета. Повернёшь – голубой, ещё раз – розовый, потом серый, болотный, серебряный, красный. Чёрным уже он стал, но только не сиреневым! Будто и не прозрачный он вовсе, это словно кусок серебра, которого здесь по самое горло, а он держит его, будто спасательный якорь, который остановит корабль посреди бушующего моря.

– Таррель!

Стены, колонны и свод заходили ходуном, и вибрация мерно гудела, заставляя всё вокруг расплыться в движении. Она всё сильнее и сильнее, уже превращается в гул, шум урагана, который нельзя остановить. Таррель зашвырнул кристалл туда, откуда шёл свет и, закрыв уши руками, опустился на землю.

– Таррель, я нашла!

Кристалл отскочил от одной колонны, от другой, от третьей, от четвёртой, и они загудели разными голосами, точно струны: толстые ревели, как звери, а тонкие пищали так высоко, как если бы сотни комаров запели хором в уши. Треск раздался в подземелье, и серебро испещрили нити расколов.

Рядом с Таррелем колонна пошла трещинами. Одна из них становилась всё шире и шире, деля колонну пополам, и из этого раскола появилась окаменевшая белая рука. Из темноты на Тарреля глядел мертвец с серебряными глазами и ртом, застывшем в крике ужаса.

– Ты что наделал? – закричала Джерис где-то рядом.

Таррель дёрнулся в сторону и двинулся на голос, не открывая глаз. Свод вот-вот был готов обрушиться на его голову. И тогда он услышал Джерис снова.

– Здесь шесть основ сойдутся воедино…

Таррель поглядел по сторонам, и страшная догадка заставила его сердце сжаться. Самые толстые колонны, самое блестящее серебро покрывает их, отполированное сотней ледяных одежд, а остальные – лишь могилы тех, кто рискнул прийти сюда без камня арралаков, обрекая себя на смерть: люди, животные, насекомые – все они остались в заточении Врат, что стоят на шести колоннах, а в их центре… в их центре стоит Джерисель Фенгари.

– Джерис, нет! – завопил Таррель.

Голос Джерис звучал страшным холодом в подземелье.

– Здесь серебро блестит, как кованая сталь!

Таррель, закрывая лицо от летящих осколков серебра, полз к Джерис.

– Джерис, стой! Забери меня! – кричал он, но его не слышали. Кричит ли он в самом деле или шепчет?

– Настал сей час исполнить долг неумолимый…

Тяжёлое дыхание Джерис было где-то совсем рядом, но свод рушился с оглушительным грохотом, возводя между ней и Таррелем непроходимую преграду. Арнэ полз по осколкам, раня руки и ноги, и вдруг ухватился за плащ Джерис.

– Откроет в недра путь сиреневый хрусталь. – сказала Джерис и подземелье завыло. Закричало оно голосами разными, точно все люди, звери, океаны и горы разом завыли вместе с ним, и шум всей Триады – каждый её разговор, каждый смех и крик, каждая песня, каждый плеск волн и грохот грома в далёких горах – решили быть сейчас здесь услышанными.

Таррель мог поклясться, что его тело в этот момент сжалось до размеров самой маленькой песчинки, и скорость завертевшейся бури разорвала его в клочья.