– Значит, у них были технологии? – не унималась я. Девочки переглядывались, а та, что носила код Q, кивала. – Оружие?

– Ты забываешься. – Учитель не смотрел на меня. – Назови свой код.

– Х-011.

– Ты забываешься, Х-011. – Он потер переносицу. – Я учу, вы слушаете, вопросы не разрешаются.

– Но вы недоговариваете. – Я определенно вела себя глупо.

– Вы должны запомнить – здесь не школа, не дом, не восстановительный центр.

«Какой восстановительный центр?» – опять прогремело во мне, но я вовремя захлопнула рот.

– Это Ковчег, он дает вам шанс выжить. Прошлый мир умер в огне, порожденном гордыней человеческой, сгорел вместе с различиями и зонами, войнами и внеконтрольным человечеством. И причина Катаклизма сгорела вместе с ними.

Я смотрела учителю прямо в глаза, видела, как краснеют его бледные щеки и лоб.

– А теперь, – сказал он холодно, – мы споем гимн нашему великому Лидеру. Мы будем петь его в начале каждого урока.

Мы повторили гимн двенадцать раз.

В Пирамиде, где нас ожидала вторая часть обучения, над нами возвышались ярусы, сквозь темные полы виднелись очертания людей, в середине ближайшей грани – небольшой балкон. Там стоял мужчина в белом. Остальные сновали между нами вперемешку с медиками, блестели черные и зеленые шлемы. На том, что оглядывал нас с балкона, шлема не было. Я прищурилась, чтобы разглядеть его лицо, издалека оно напоминало пожухлое яблоко. Я хотела есть: мне мерещились то апельсины, то яблоки.

Прибывающих расставляли в шахматном порядке. Магда оказалась впереди на два ряда, Надин осталась за спиной, рыжебровая – через три человека справа от меня. Девочку Q, что тоже пообщалась с учителем, поставили в самый первый ряд. Маленькую и костлявую, которая первой подошла ко мне вчера, остановили по левую руку от меня. Платформы зажигались белым матовым светом, стоять следовало в центре. Из правого угла вырос монитор обтекаемой формы. Я сжалась, из платформы полезли щупы, похожие на те, которыми меня пытали в лаборатории. Медицинский персонал закреплял их на наших запястьях, подводил к вискам, подсоединял к пояснице. Щупы оканчивались овальными присосками, холодными и будто живыми. Они скользили по коже, устраивались поудобнее, сжимались, нагревались от контакта с телом, растворялись, заняв нужное место. Мы превратились в марионеток и ждали, когда же нас дернут за ниточки.

– Приветствуем новые лица Ковчега! Все вы – наши дети, единственная ценность разрушенного мира. Вы – спасение и будущее, вы необходимы для нашего процветания. Вы – сила, что возродит человечество и даст ему возможность искупить ошибки прошлого!

Слова доносились со всех сторон.

– Учитель расскажет вам, что в древности уже был один Ковчег. На нем спаслась одна семья и по паре от каждого вида животных.

Получается, дурацкое название «Ковчег» придумали еще в древности.

– Наш Ковчег приютил гораздо больше душ – мы спасаем лучших почти во всех оставшихся поселениях. С сегодняшнего дня мы – семья!

Хорошая, дружная семья со сводом правил, за нарушение которых тебя не поставят в угол, не поругают на семейном совете, не дадут подзатыльник – просто убьют.

– Смотрите же, что даст вам семья!

Темные потолок и пол засветились, стали прозрачными. Мы все посмотрели наверх. Там стояли дети, девочки и мальчики. Их выстроили так, чтобы мы могли увидеть каждого. Раздались приглушенные вскрики. Дети наверху делали невозможное. Они воспламенялись и гасли. Они двигали предметы силой воли. Исчезали, деформировали свои тела, даже летали. Над нами оказались боги, привязанные тонкими нитями к мониторам. Привычное восприятие перевернулось. Ковчег то ли насобирал уродцев, то ли создал их. И нам предстояло выдать нечто подобное.

Мониторы включились. Поясницу и виски что-то ужалило. Побежали цифры.

– Сегодня вам дается десять минут. Для первого занятия этого достаточно. Не бойтесь, наши медики рядом и не дадут вам умереть. Большинству из вас.

Вещал тот человек с балкона. Свет бил прямо на него, и я наконец смогла разглядеть его лицо. И правда пожухлое яблоко… Кожа его свернулась в клубок жутких шрамов. Он весь – как сырое мясо. Его будто выжали, скрутили, пропустили через мясорубку. Я никогда не видела большего ужаса. Он оскалился, чуть наклонился, я смотрела прямо ему в глаза, в самые яркие и синие глаза, которые мне встречались.

Щупы задрожали, по телу прошла волна тепла, еще одна – горячее, еще и еще. Температура повышалась, руки и ноги конвульсивно затряслись. Жар поднялся к голове, проник под глаза, подполз ко лбу. Череп разлетелся на кусочки. Пирамиду заполнил туман. Жар исходил от меня, я чувствовала, как горю. Тело уменьшилось, почти растворилось в тумане, я отчаянно захотела ощутить прикосновение прохладной руки. Родной руки. Я почти не помнила отца, но желала, чтобы он спас меня от этого огня. Из тумана вышел человек:

– Яра, девочка, я принес тебе лекарство.

Папа.

– Тише, не бойся. Температура обязательно спадет.

Я ведь не помню тебя.

– Пей до дна, вот так. Мышка, ты столько мучилась.

Папа, ты называл меня мышкой?

В руке у него шуршащий блистер. Почти все ячейки пусты, лишь в одной – серая таблетка. Он давит ее пальцами прямо в ячейке, надрывает пленку, пересыпает содержимое в кривую ложку.

– До последней крошки. И сразу запить.

Папа.

– У тебя волосы запутались. Надо бы расчесать. Хочешь, я тебе спою, чтобы лекарство быстрее подействовало?

Кровь во мне кипит. Я уже неделю бьюсь в лихорадке. Мне три года. Братья не подходят ко мне, а мама протирает вонючей тряпкой, но не смотрит мне в глаза. Почему я это помню? Почему вижу?

Папа поворачивается:

– Замолчи. Она сильная. Она выживет.

Он начинает петь. Голос слабый, прерывающийся полушепот, мелодия то приближается, то гаснет. Он держит меня на руках, я чувствую дрожь его тела, такую сильную, что она заглушает биение сердца.

 
Под солнца оком зорким
Однажды летним днем
У дома я находку
Бесценную нашел.
Блестели ярко глазки,
Вилял короткий хвост,
Коричневой раскраски
Мне в руки прыгнул пес.
 

Я слышу истеричные крики матери. Она уже хоронит меня? Ноги болят, грудь болит, я кашляю, мне кажется, что я выкашляю легкие, а может, даже и зубы. Они так стучат. Папа поет, песня тает в звенящих ушах, веки не поднять.

 
Мы с ним весь день играли
На улице пустой,
Мы ждали, когда мама
В обед придет домой.
 
 
Находка громко лаял
И руки мне лизал.
И, не дождавшись мамы,
Домой его я взял.
 

Папа качает головой в такт незатейливой песне. Маленькая я прижимаюсь к нему и замираю, кашель прекращается, глаза под веками перестают бегать. Она спит. А настоящая я тянусь к отцу, мне никак не поверить, что это он. Слеза стекает по его носу невероятно медленно и зависает на остром кончике. Песня обрывается. Ни маленькой, ни подросшей Яре не узнать, чем заканчивается летний день мальчика и его находки. Папа перекладывает меня на полку, укрывает двумя тонкими одеялами. Мама стоит позади, сжатые губы превратились в кривой шрам, она плачет и молчит.

– Не смей отдавать ее, – говорит он маме.

Папа кладет на подушку блистер и медное кольцо. Я не могу этого помнить. Но помню. Я вижу, как он уходит. За туман. Он поменял свою жизнь на лекарство. Папа пойдет работать в поля, в токсичные шахты. Ведь именно там добывают топливо для Ковчега… А я останусь гореть на изъеденном клопами и крысами матрасе.

 
Но мама зло сказала:
«Не нужен мне твой пес,
Самим нам места мало!»
И я его унес.
 

Он не допел, но слова песни сами всплыли во мне. Жар отступил, череп собрался воедино. Щупы отсоединились, втянулись в монитор, платформа погасла. Я рухнула на пол. Меня тут же подхватили.

– Живая. – Медики набежали. – Х-011. Инъекционный комплект номер 44А.

Вокруг сновали Стиратели.

– Неудача. – Двое подняли рыжебровую девочку, руки и ноги у нее вывернулись. – Неудача, неудача. – Они собирали урожай первого дня. Покрытых ожогами, с раздробленными пальцами, с глазами, затянутыми бельмами.

Я заметила Магду, она обмякла возле своего монитора. Надин валялась на платформе. Стиратель разжал мой кулак. На пол упал шуршащий блистер. Один из медиков подобрал его.

– Антибиотик старого образца. Из тех, что мы раньше спускали вниз.

– Отнести Старшему Стирателю?

Меня или блистер?

– Сперва нужно разобраться, откуда он взялся.

Туман остался далеко в прошлом вместе с моим отцом. Блистер сохранил остатки лекарства, крохотные серые крупицы. Из восьмидесяти девочек, отобранных в день распределения, осталось шестьдесят пять, но тогда я об этом не знала. Не знала я и того, что все ярусы Пирамиды остановились, чтобы поглядеть на худого, измученного мужчину, проступившего из тумана, пока я извивалась и кричала под воздействием опутавших меня проводов. А покрытый шрамами человек на балконе смотрел вниз, когда меня тащили прочь.

Дни разделились на два тошнотворных действа. Больше учитель не говорил о том, что было до Катаклизма. Его уроки превратились в постоянное заучивание восхвалений Лидера, пение и притворное ожидание грядущего Посвящения, на котором старшие дети получат назначение, а мы впервые увидим объект всеобщего поклонения, – действо первое. Второе – вспышки в голове под сводами прозрачной Пирамиды. От нас требовали результаты, чтобы в дальнейшем мы тоже могли получить назначение и приносить пользу Ковчегу. Некоторые показывали результаты с первых дней, особенно Надин-Эн и та любопытная c кодом Q-622, ее мы звали Кью. За ними подтягивалась могучая, похожая на гору D-282, или просто Ди. Магда в основном пускала слюни, но и ее медик порой благосклонно кивал. Маленькую и костлявую мы начали называть Си, но она скоро исчезла, имени и кода ее я так и не узнала.

Нас разделяли на группы по способностям: физические, псионические, ментальные, активные, пассивные. Я никуда не попадала, потому что не могла ничего, даже туман больше не получался. Возможно, если бы они объяснили природу наших умений, сказали, чего именно ждут от меня… Мне казалось, что они и сами не знали, на что я гожусь. Я билась на платформе, падала без чувств. Попеременно ко мне являлись папа и мама, Том и Хана, Марк. Хорошо, что не Макс. Но на память от них ничего не оставалось. Я просто тонула в их сумбурной речи, они звали меня, ругались, Том и Хана обнимались, постепенно открывая мне новые грани их совместной жизни. Я словно подглядывала за ними. А потом валялась опустошенная. Почти не ела. Меня кормили насильно. Вливали в вены, а когда надоедало, вставляли трубку в рот. Желудок наполнялся мерзкой слизью, а я извергала видение за видением. На этом мои способности заканчивались. Старший Стиратель, а на балконе стоял именно он, по всей видимости, не заинтересовался мной. Да и я бы на его месте собой не заинтересовалась.

Я не знала, сколько времени прошло с прибытия на Ковчег, зато вызубрила распорядок дней. Он помогал не сойти с ума, привязаться к часам побудки, водных процедур, учебы, попыток выдать результат в Пирамиде, обеда, учебы, ужина, сна. Но задолго до того, как я освоилась в нем, распорядок нарушили.

В просторную лифтовую зону тянулись другие колонны: старшие дети шли без стражи, их вел выбранный предводитель, обычно самый крупный из группы. Справа появлялись девочки, слева мальчики. Мы делали вид, что не видим их, они – что нас не существует. Детей делили по возрасту: мы, шестнадцатилетние, – младшие, семнадцатилетние – средние, восемнадцатилетние – старшие. Отличались мы и прическами. Новички, среди которых пыхтела я, лысые. У средних – короткие волосы. Старшим мальчикам на висках выбривали затейливый узор, волосы у них были самой разной длины, как, впрочем, и у девочек, но не ниже плеч. Мальчики заходили в лифт первыми.

Мальчики… Когда Надин-Эн выдыхала это слово, уши у нас перебирались с привычного места на макушку. Вообще лысые мальчики и девочки удивительно походили друг на друга: одни глаза в пол-лица. У кого-то, может, еще нос или губы. Лысыми ходили свежесобранные дети Ковчега. Они нас не интересовали. Эн, а вслед за ней Кью, Ди, S-102, ее вроде бы звали Лара, и F-019 по имени Алекса, с которыми я чаще всего оказывалась в душевой в вечернее время, а потому знала лучше других, глазели на старших, даже я выбиралась из своей полудремы. Точнее, мы косились, потому что глазеть не разрешалось. Разговаривать с мальчиками тем более, дотронуться означало тут же умереть по собственному желанию, не дожидаясь ликвидации, чтобы не досаждать Стирателям.

То представление, после которого я каждый день ждала, что распорядок дня снова собьется, мы смотрели с широко раскрытыми глазами и ртами.

Один старший мальчик – Кью почему-то сказала, что его называют Демоном, а мы не успели спросить, откуда ей это известно, – загорелся. Сначала он бил другого мальчика, одного с ним возраста, а Стиратели остановили шеренги младших и средних детей и наблюдали. Не остановили его, не вскинули оружия, не выкрикнули угрозы ликвидации. Сверкали черными шлемами и стояли столбами. Мы скопились в лифтовой зоне, девочки и мальчики, нарушив построение, показывали пальцами, шептались, кто-то плакал. Демон коротко размахивался и молотил противника по животу, восседая на нем. Позади стояли другие старшие. Они усмехались. Мальчик, которого бил Демон, разжал пальцы. Из них на пол скатился какой-то маленький круглый предмет.

– Ты усвоишь урок, – доносилось до нас, – кому и что разрешено.

По удару на каждое слово, Демон наслаждался тем, что он делал.

Кто-то схватил меня за запястье: Магда прижалась ко мне, она боялась.

– Нельзя брать то, что принадлежит Ковчегу!

– Ух!

Голос Демона и восхищенный возглас Кью прозвучали одновременно. Кулак, занесенный над лицом лежавшего на полу мальчика, вспыхнул огнем.

– Сейчас ты искупишь вину.

Я больше не смотрела на Демона, полностью сосредоточившись на Кью. Она в самом деле восхищалась им. И не только она. Ди сжимала и разжимала кулаки, улыбаясь при этом. Высокая, красивая даже без волос F-019 не отводила глаз от горящего кулака. Но большинство младших прятали лица в ладонях, отворачивались, сжимались за Стирателями, чтобы укрыться от пламени, которое постепенно охватывало всего Демона. Я много раз видела подобное выражение лица у Макса: горящие глаза, приоткрытые губы, полуулыбка то ли зависти, то ли почитания.

Мне внезапно захотелось взять что-то у Ковчега, неважно что – пусть даже тот самый круглый предмет, о важности которого мне не узнать. И сломать его. Чтобы взглянуть в глаза всем чудовищам – понять, в ком они прячутся. Из-за этого порыва, проступившего сквозь головную боль, я почти упустила момент, когда голова Демона, объятая огнем, дернулась и он повалился с распластанного под ним мальчишки.

Демона кто-то бил, пламя клочками гасло под ударами, и теперь огненный человек напоминал ежа, потерявшего половину иголок, – я как-то видела такого среди мусора. Стиратели ожили. Включилась система оповещения:

– Физический контакт запрещен. Наказание. Наказание. Разойтись по назначенным отсекам.

Одна группа Стирателей раскидывала нас, смешавшихся в кучу, по возрастам и полам. Другая бросилась к Демону. Я подпрыгивала, чтобы разглядеть, что там происходит. Получила по ребрам. Выгнулась под руками Стирателя, опустившимися мне на оба плеча.

– Что там? Что там? – спрашивала я у Надин. Она показывала отличные результаты в Пирамиде, выяснилось, что у нее есть способность видеть желаемый объект вне зависимости от того, находится он в ее поле зрения или нет, но сейчас она лишь громко шмыгала носом и повторяла «не могу, не хочу».

Демон ревел нечеловеческим голосом, перекрывая нежные переливы системы оповещения:

– Физические контакты запрещены. Вызвана дополнительная группа Стирателей и медиков. Проследуйте по сигнальным огням определенного вам цвета.

Стиратель, сжимавший мои плечи, убрал правую руку, чтобы втянуть в строй Магду, которая топталась на месте, мешая остальным. Я вывернулась из его левой руки, поднырнула под локоть, запнулась о чьи-то ноги и упала. С пола в мельтешении нашей колонны я увидела, как погасшего Демона толкали к лифту двое Стирателей.

– Все знают, что это ты! – кричал Демон без остановки. По его лицу текла кровь.

Его избитую жертву подняли за руки и за ноги. Трое черных шлемов грубо толкали невысокого старшего, на вид ровесника Макса, с рыжей копной волос и прозрачной маской, закрывающей нос и рот. Он пытался им что-то объяснить и разводил руками. Один Стиратель грубо схватил его за шею и скрутил.

Меня тоже схватили, рывком подняли на ноги, толкнули к Эн, которая как раз в этот момент оглянулась.

– Ты видела? – спросила я, воспользовавшись нашим столкновением, прямо ей в ухо. – Как он этого Демона отделал, и поделом.

– Это не он, – ответила Эн одними губами. – Был кто-то еще, кого я не вижу.

«Был кто-то еще, кого я не вижу», – повторяла я про себя весь урок, вместо того чтобы слушать учителя.

Я не увидела, кто напал на Демона, и Эн не уловила этого даже своим чудо-зрением. Мы с ней искренне жалели несчастного парня, который наверняка не выжил после огненных ударов, но нашлись те, кто посочувствовал Демону. Например, Кью. Ее тоже волновало, что за круглый предмет украл мальчишка, но куда больше – что сделают с его обидчиком.

– Скорее всего, старшим дозволены послабления в режиме. Им разрешается самим сопровождать свои группы. – Кью рассуждала вполголоса, пока мы ждали, когда нас пропустят в Пирамиду.

После урока мы поползли на обед. Нам определили диеты, кому-то белковую, кому-то безглютеновую, Магде так вообще низкоуглеводную, а мне самую мерзкую, перетертую гадость почти всегда серого цвета. В моем планшете, в графе «Медицинские данные», с первого дня значилось: «Воспалительные и дистрофические изменения слизистой оболочки желудка». Почему у меня изменения слизистой желудка есть, а у Магды, росшей по соседству в тех же условиях, нет? Я стояла у дверей Пирамиды и гладила живот. Он стонал и жаловался, требуя твердой пищи.

Кью смотрела поверх головы Ди прямо на меня.