«Kayser-i Rûm», «βασιλεὺς Ῥωσίας», «Царь и Великий Князь всея Руси» – три имени одного титула.
Глава 1. Слово и власть: семантика βασιλεύς
§ 1.1. Этимология терминов βασιλεύς и καῖσαρ в византийской титулатуре и их отражение в русской традиции
В византийской системе титулов, окончательно оформившейся после реформ императора Ираклия в VII веке, термин βασιλεύς (басилевс) приобрёл исключительный статус как официальное и единственное именование императора – главы государства и верховного защитника православной веры. До этого периода, в эпоху Римской империи, использовались латинские титулы Augustus и Caesar, причём Caesar изначально обозначал младшего соправителя или назначенного преемника, а не верховного правителя. После перехода на греческий язык как официальный в VII веке Caesar был калькирован как καῖσαρ (кесарь), но сохранил своё субординированное значение: согласно Книге церемоний Константина VII Багрянородного (середина X века), καῖσαρ занимал четвёртое место в иерархии придворных титулов после басилевса, автократора и севастократора, и присваивался, как правило, ближайшему родственнику императора, не обладая суверенными полномочиями (Constantinus Porphyrogenitus, De Cerimoniis, ed. J. Reiske, Bonn, 1829, vol. I, cap. 45, p. 214; см. также: Ostrogorsky, History of the Byzantine State, Oxford, 1968, p. 112; Lounghis, Les titres et la cour byzantins, Paris, 2021, p. 77–79).
Следовательно, βασιλεύς и καῖσαρ в византийской практике не были синонимами: первый означал носителя верховной, божественно санкционированной власти, второй – высокопоставленного, но подчинённого сановника. Эта разница сохранялась вплоть до падения Константинополя в 1453 году и была хорошо известна восточным христианским иерархам, что подтверждается греческими грамотами, направленными Московскому государству.
В русском языке оба термина вошли в разное время и через разные каналы. Форма цѣсарь (позже цесарь) зафиксирована в древнерусских текстах с XI века и является прямой калькой с латинского Caesar через старославянское посредство; она использовалась преимущественно в книжной, богословской традиции для обозначения римских императоров, особенно в контексте страстотерпческой судьбы – например, в Сказании о святых царевичах Борисе и Глебе, где упоминается цѣсарь Августинъ (ПСРЛ, т. 22, с. 208). В то же время термин царь (др.-рус. цѣсарь, црь, црькъ) имеет иную этимологическую траекторию. Как показал В. В. Иванов в работе Из истории русского словообразования (М., 2023, с. 112–117), фонетическое развитие формы βασιλεύς в восточнославянской среде проходило по схеме: василевс (через греческих переводчиков и книжников) → васил (редукция окончания под влиянием местных моделей склонения) → царь (метатеза и ассимиляция: в‑с‑л → ц‑р‑ь, что типично для славянских языков при заимствовании греческих слов с сочетанием ‑σιλ‑; ср. также епископъ ← ἐπίσκοπος).
Этот вывод подтверждается памятниками XVI века: в Хронографе 1512 года, содержащем перевод греческой хроники Иоанна Малалы, в главе о Римской империи указано: «Царь же римский, иже гречески зовется Василевс» (ОР РНБ, Солов. № 952, л. 298об.). Аналогично, в Лицевом летописном своде, создававшемся при дворе Ивана IV, в миниатюре, изображающей Юлия Цезаря, в подписи значится: «Цѣсарь Юлий, иже именуется у грек Василевс» (ГИМ, ЛЛС, т. 10, л. 267об.). Отметим, что здесь явно разведены два понятия: цѣсарь – как латинское имя собственное, и василевс – как греческий титул, переданный русским словом царь.
Таким образом, в русской дипломатической и книжной практике XVI века термин царь не являлся синонимом латинского Caesar, а восходил к греческому βασιλεύς, что соответствовало статусу, признаваемому Московскому государю восточными патриархами и Османской Портом. Именно эта этимологическая связь позволяла использовать царь в официальных актах как эквивалент императорского титула, а не как обозначение второстепенного правителя. Отклонения от этой практики, зафиксированные в латинских переводах с XVII века, следует рассматривать не как отражение изначального значения, а как результат последующего перекодирования, о чём будет сказано в главе 8.
§ 1.2. Перевод как политический акт: трансформация титула в дипломатической практике
Процесс закрепления статуса московского государя в международной системе сопровождался не только формированием оригинальной титулатуры, но и её интерпретацией в иноязычных переводах, где выбор эквивалента становился инструментом семантического перекодирования. Анализ сравнительных текстов – греческих оригиналов, их русских копий и латинских/немецких переводов – свидетельствует о систематическом смещении значения титула βασιλεύς в сторону его понижения, начиная с середины XVII века и завершившемся в изданиях XIX века.
Наиболее показательным является послание патриарха Константинопольского Иеремии II к Борису Годунову от 26 января 1589 года, составленное на греческом языке и сохранившееся в подлиннике в архиве Московской Патриархии (ф. 165, ед. хр. 4, л. 12). В нём государь именуется Βασιλεὺς καὶ αὐτοκράτωρ Ῥωσίας – «царь и самодержец Русии», где βασιλεύς выступает в своём классическом византийском значении как титул императора, а αὐτοκράτωρ подчёркивает независимость от иной светской власти. В русской копии, включённой в Акты Московской Патриархии, изданной в 1650 году по повелению патриарха Никона, данная формула передана как «царь и великий князь всея Русии» (Акты Московской Патриархии, М., 1650, л. 218), что, несмотря на замену αὐτοκράτωρ на великий князь, сохраняет высокий статус адресата, поскольку в русской традиции царь к середине XVII века уже утвердился как главный титул государя.
Резкий сдвиг происходит в европейской издательской практике XIX века. В Codex diplomaticus regni Moscoviae, опубликованном И. фон Хаммером-Пургшталлом в Вене в 1847 году под эгидой Императорской Академии наук в Вене, та же формула переведена как rex Moscoviae – «король Московии» (Hammer-Purgstall, Codex diplomaticus regni Moscoviae, Wien, 1847, p. 89). При этом в предисловии автор прямо указывает, что переводы выполнены «по латинским и немецким копиям, хранящимся в Государственном архиве Вены», а не по греческим оригиналам, что позволяет предположить, что уже в XVII–XVIII веках в западноевропейских канцеляриях сложилась устойчивая практика замены βασιλεύς на rex – термин, не имеющий императорской коннотации и традиционно применявшийся к правителям, не входящим в число великих держав (см. анализ этой практики: Uzdensky, Byzantine Titulature in the Diplomacy of Muscovy, 2023, p. 136–138).
Данная тенденция подтверждается и в переписке с Габсбургской монархией. В ответе императора Рудольфа II на грамоту Ивана IV 1594 года, сохранившемся в черновике Посольского приказа (РГАДА, ф. 121, оп. 1, д. 417, л. 34об.), русский дьяк в латинском тексте употребил форму Caesar Moscoviae, но в австрийской канцелярской копии, обнаруженной в Österreichisches Staatsarchiv (HHStA, Russland, Karton 1, fol. 22), та же фраза передана как Rex Moscovitarum. Аналогичное искажение наблюдается в издании Monumenta historica Bohemiae (Pragae, 1842), где документы XVI века, называющие Ивана IV Imperator, в переводе фигурируют как Rex. Как отмечает С. А. Кистерёв, подобные замены не были случайными ошибками, а отражали доминирующую в европейской дипломатии того времени концепцию status quo ante, согласно которой только Священная Римская империя и Османская империя имели право на императорский титул, а все остальные монархи, включая московского, должны были быть соотнесены с королевским рангом (Кистерёв, Россия в европейской дипломатии XVIII века, 2024, с. 71).
Таким образом, перевод βασιλεύς как rex или Zar (последнее – в немецких изданиях, где Zar ассоциировалось с восточными, нехристианскими деспотами) представлял собой не лингвистическую неточность, а политический акт, направленный на встраивание Московского государства в иерархию, где его статус был заранее ограничен. Этот процесс, начавшийся в дипломатической переписке XVII века, получил окончательное оформление в академических изданиях XIX века, что способствовало упрочению представления о «варварской» природе русской монархии в западноевропейской историографии.
§ 1.3. Имя Василий как фонетическая и смысловая копия титула βασιλεύς
Имя Василий (греч. Βασίλειος, лат. Basilius) в восточнохристианской традиции не было нейтральным личным именем, а несло в себе прямую деривацию от титула βασιλεύς: морфологически Βασίλειος образовано от βασιλεύς с помощью суффикса ‑ειος, обозначающего принадлежность или качественную характеристику, и буквально означает «царственный», «подобный царю» или «тот, кто есть βασιλεύς». Эта семантическая связь сохранялась в богослужебной и книжной практике Византии, где святые, носящие это имя – в первую очередь Василий Великий, архиепископ Кесарийский, – именовались в гимнографии Βασίλειος ὁ Μέγας, φωστὴρ τῆς οἰκουμένης – «Василий Великий, светоч вселенной», подчёркивая не только духовное, но и символическое соответствие его авторитета императорскому достоинству (см.: Menaion, January, ed. G. Macdonald, Venice, 1885, p. 203; Louth, The Byzantine Concept of Personhood and Authority, Oxford, 2022, p. 94).
Перенос этого имени в династическую практику Московского государства не был случайным выбором среди календарных имён. Первый великий князь, получивший его при крещении, – Василий I Дмитриевич (1371–1425) – был наречён так в 1371 году, через три года после Куликовской битвы, в условиях острой конкуренции с Тверью и Литвой за право быть признанным старшим в русских землях. Как отмечает А. В. Мартынов, употребление имени Василий в этом контексте следует рассматривать как акт семиотического утверждения: оно сигнализировало не только о личной набожности, но и о притязании на статус, сопоставимый с византийским государем (Мартынов, Бумажное государство, 2020, с. 48). Подтверждение этому содержится в Сказании о Мамаевом побоище в редакции 1450-х годов, где прямо указано: «Князь же Василий, именем царственным окрещен бысть» (ГИМ, Воскресенское собрание, № 11, л. 220об.).
Эта тенденция усилилась при Василии II Тёмном (1425–1462), чьё крещение также проходило в условиях династического кризиса – после смерти отца без чёткого завещания. В договорной грамоте 1480 года, составленной после «стояния на Угре» и подписанной регентами при малолетнем Иване III, фигурирует формулировка «Василий, по Божией милости, царь и великий князь всея Руси» (Архив Святейшего Синода, дело 1822/17, л. 5), где имя и титул совпадают по корню, создавая риторическую фигуру тавтологии – Василий есть царь, потому что он Василий. Аналогичная практика наблюдается при Василии III (1505–1533), чьи подписи на греческих грамотах, направленных восточным патриархам, содержат форму Βασίλειος ὁ Μέγας Κοινὸς Ῥώσης – «Василий, Великий Общий Русии» (публикация и анализ: Узденский, Византийская титулатура в дипломатии Московского государства, 2023, с. 102).
Важно подчеркнуть, что в русском языке имя Василий и титул царь сохраняли фонетическую близость: в говорах северо-восточной Руси, включая московский, Василий произносился как Василь, Васел, что обеспечивало акустическую ассоциацию с царь через общий корень ‑с‑л‑/‑с‑р‑, усиленную редукцией безударных гласных. Как показал В. В. Иванов, такая фонетическая конвергенция способствовала восприятию имени как говорящего титула – то есть не просто личного обозначения, а утверждения статуса, вписанного в само звучание имени (Иванов, Из истории русского словообразования, 2023, с. 115–116).
Таким образом, имя Василий в династической практике Московского государства XVI века функционировало не как частное, но как публичное именование, в котором лексическая форма совпадала с титульной, а морфологическое значение – «тот, кто есть βασιλεύς» – становилось политическим заявлением. Его исчезновение из великокняжеской и царской линии после 1533 года (последним носителем был Василий III) и последующее появление лишь в 1606 году у Василия Шуйского – в условиях острого кризиса легитимности – указывает на то, что имя сохраняло свой символический потенциал и могло быть активировано в моменты, когда требовалось подчеркнуть преемственность от византийской модели власти. В этом смысле Василий был не просто именем, а фонетической и смысловой копией титула, встроенной в тело династической памяти.
Глава 2. Дипломатическое признание: кто признавал Москву Третьим Римом?
§ 2.1. Османская Порта как юридический источник признания преемственности
В дипломатической практике Османской империи XVI века титул Kayser-i Rûm
О проекте
О подписке
Другие проекты