Глава 10: Слово Охотника

Воздух наполнился густым, вязким молчанием, какое бывает перед грозой. Десятки пар глаз – недоверчивых, испуганных, осуждающих – были устремлены на Володара, ожидая ответа на вопрос старосты. Ждали, что он начнёт оправдываться, юлить, просить. Но Володар не склонил головы. Он устало, но твердо встретил взгляд Микулы.

– Я принёс не беду, отец староста, – его голос прозвучал ровно и спокойно, без тени заискивания, но достаточно громко, чтобы услышали все. – Я принёс тех, кто от неё пострадал.

Он сделал паузу, давая словам дойти до каждого. Он не стал рассказывать о геройском спасении и убитых разбойниках – хвастовство было ему чуждо, а ненужные подробности лишь посеяли бы панику. Он говорил просто, по существу, как докладывал бы об удачной охоте.

– В лесу, у реки, разбойники напали на варяжский корабль. Эти люди – всё, что осталось от их дружины. Их товарищей порубили, а добро разграбили.

Женщины ахнули. Мужики зашептались – весть о лихих людях, да ещё таких дерзких, что напали на вооружённых варягов, пугала куда больше, чем вид самих раненых. Угроза стала понятной и близкой.

– Эта женщина, – Володар кивнул в сторону Хервёр, которая стояла с каменным лицом, не понимая слов, но чувствуя, что решается их судьба, – их сестра. Раненым нужна помощь и крыша над головой. Если оставить их в лесу – они умрут до утра.

Староста Микула недовольно крякнул, постукивая клюкой по утоптанной земле.

– Это их беда, а не наша, – проворчал он, выражая общую мысль. – У нас своих ртов хватает, а тут чужие. Да ещё и воины. Кто знает, что им на уме, как очнутся?

Володар ожидал этого. Он знал своих односельчан – трудолюбивых, честных, но осторожных до паранойи.

– Они не будут вам в тягость, – твердо сказал он. – Я прошу лишь о пустом амбаре и о помощи твоей, баба Ефросинья, – он повернулся к древней старухе-знахарке, которая щурилась из-за чужой спины. – Твои отвары и притирки им нужнее, чем мне.

Затем он снова посмотрел на старосту и всю замершую толпу.

– Кормить их я буду сам. Лес велик, моей руки хватит, чтобы прокормить и нас, и их. Общине не придется делиться ни зерном, ни мясом. Слово охотника.

Вот это был довод. «Слово охотника». В деревне, где большая часть мясной пищи зимой зависела от удачи и умения Володара, эти слова весили больше золота. Он никогда не нарушал обещаний. Если он сказал, что прокормит, значит, на столах будет дичь, даже если ему придётся сутками не выходить из чащи. Он не просто добытчик – он был гарантом. Хранителем лесных троп, который знал, где и как взять дары природы, не прогневив её духов. Его уважали не за лесть, а за молчаливую силу, честность и способность выполнять обещанное.

Микула всё ещё хмурился, но его взгляд уже не был таким жёстким. Он видел, что Володар не отступит. И видел, что некоторые мужики в толпе уже кивают, соглашаясь. Отказать открыто – значило пойти против человека, от которого во многом зависело их благополучие. Это было неразумно.

– Амбар на краю деревни пустует, – наконец, нехотя, процедил он. – Тот, что у старого Игната был. Пусть будут там. Но смотри, Володар, – он поднял вверх костлявый палец, – чтобы духу их за околицей амбара не было. И чтобы все их дела и беды остались на твоей совести. Принёс их ты, тебе и ответ держать.

Это была не помощь, а скорее уступка, сделанная сквозь зубы. Но это было согласие.

– Благодарю, отец староста, – коротко кивнул Володар, не выказывая ни радости, ни облегчения. Он просто принял решение как должное.

Он повернулся, снова подхватил верёвки волокуш. Толпа молча расступилась, пропуская его скорбную процессию к окраине деревни. Они всё ещё смотрели им вслед с подозрением, но теперь в их взглядах было и нечто иное. Володар взвалил на свои плечи чужую беду, и они, хоть и против воли, позволили ему это сделать. Напряжение немного спало, но до полного принятия было ещё далеко. Они были чужими в этой гавани, и единственным их якорем был этот молчаливый, упрямый лесной человек.

Глава 11: Гонец в Великий Город

Когда раненых осторожно перенесли в полумрак старого, пахнущего прелым сеном и мышами амбара, Володар понял, что полумеры здесь не помогут. Знахарка Ефросинья, хоть и ворчала, но сделала своё дело: осмотрела раны, наложила новые, пахучие повязки из мёда и трав, напоила всех сонным отваром. Раненые забылись в тяжёлом, тревожном сне. Но их выживание зависело не только от знахарских умений. Им нужны были свои.

Он вышел из амбара на свежий вечерний воздух. Хервёр сидела на бревне у входа, словно верный пёс на страже. Она не отходила от соплеменников ни на шаг. Увидев Володара, она подняла голову. В её взгляде был немой вопрос: Что дальше?

– Новгород, – сказал он одно слово, уверенный, что она поймёт. Её глаза на миг вспыхнули надеждой.

Ему нужен был гонец. Надёжный. Быстрый. И достаточно смелый, чтобы пойти по лесу, в котором, как теперь было известно, рыщут волки в человечьем обличье. Выбор был очевиден.

Он нашёл Ярилу у ручья, где тот поил коней. Юноша лет семнадцати, гибкий и жилистый, как молодой волчонок. Он был лучшим бегуном в деревне и знал окрестные леса почти так же хорошо, как сам Володар, потому что с малых лет бегал за ним по пятам, впитывая охотничью премудрость.

– Ярило, – окликнул его Володар.

Парень обернулся. Его лицо, веснушчатое и ещё по-детски открытое, посерьёзнело при виде Володара. Он уже знал о пришельцах и понимал, что разговор будет не о пустяках.

– Нужно в Новгород. Срочно, – сказал Володар без предисловий. – Отнести весть варягам.

Ярило выпрямился, и в его глазах блеснул азарт. Для него, мечтавшего о подвигах и дальних странах, такое поручение было честью.

– Скажи, что делать, – твёрдо ответил он.

Володар присел на корточки и прутиком начертил на влажной земле план. Не дорогу, а именно план.

– Прямо не пойдёшь. Дорога – ловушка. Пойдёшь по кабаньей тропе, мимо Чёрного омута, выйдешь на старый гончарный тракт. Там безопаснее. Добежишь до города, войдёшь через Лубяницкие ворота, там спросишь Торговую сторону. Любой укажет.

Он поднял с земли тяжёлый топор Гуннара, который принёс с собой. Оружие было великолепным – тёмная сталь с серебряной инкрустацией, идеально сбалансированное.

– На Торговой стороне ищи двор, где говорят на языке этих воинов. Покажи им топор. Они спросят, чей он. Скажешь – Гуннара Седоусого. И расскажешь всё, что видел. Где их нашли, сколько выжило, где они сейчас. Понял?

Ярило смотрел на топор, как заворожённый. Держать в руках такую вещь было уже само по себе событием. Он бережно, двумя руками, принял оружие.

– Понял. Топор Гуннара. Всё рассказать.

Володар поднялся и положил руку ему на плечо.

– Путь опасен, Ярило. Те, кто напал на варягов, могут быть ещё в лесу. Ты идёшь не на прогулку. Не жги костров. Ночуй в еловом лапнике. Двигайся тихо. Ты не охотник, ты – мышь. Твоя задача – проскользнуть незамеченным. Если увидишь кого – прячься. Твоя жизнь сейчас не твоя, ты несёшь весть, от которой зависят другие.

Слова были суровыми, но Ярило слушал со всей серьёзностью. Он понимал степень риска. Вся его юношеская удаль уступила место холодной сосредоточенности. Это было его первое настоящее дело, его посвящение во взрослую жизнь.

– Я не подведу, – тихо, но твёрдо пообещал он.

Через полчаса, когда сумерки окончательно сгустились, Ярило, одетый в тёмную рубаху, с мешочком с едой и топором Гуннара за поясом, бесшумно выскользнул за околицу деревни и растворился в тенях леса.

Володар и Хервёр смотрели ему вслед, пока его силуэт не исчез. Наступило время ожидания. Самое тяжёлое время. Они сделали всё, что могли. Теперь оставалось лишь ждать и надеяться, что быстрые ноги и охотничья смекалка юного гонца окажутся сильнее зубов лесных волков.

Глава 12: Очаг в Чужом Доме

Старый амбар Игната стал для раненых варягов одновременно лазаретом и тюрьмой. Володар и несколько мужиков, решившихся помочь скорее из уважения к нему, чем из сочувствия к чужакам, застелили холодный земляной пол толстым слоем сена. Сюда же перетащили несколько старых овчинных тулупов. В полумраке, пахнущем пылью, мышами и гниющим зерном, это убогое лежбище выглядело скорее могилой, чем пристанищем для живых.

Но затем пришла баба Ефросинья. Древняя, как сам лес, сморщенная, с глазами-угольками на пергаментном лице, она была в деревне и знахаркой, и повитухой, и той, кто обмывал покойников. Её боялись и уважали одновременно. Она вошла в амбар, опираясь на клюку, и принесла с собой резкий, пряный запах сушёных трав из своей избы.

Она молча, деловито, обошла раненых. Её сухие, похожие на птичьи лапки пальцы без брезгливости развязывали окровавленные повязки, ощупывали раны. Она цокала языком, качала головой, что-то бормотала себе под нос, но Хервёр, наблюдавшая за ней с напряжённым вниманием, видела в её действиях не колдовство, а опыт.

– Этот хорош, – прошамкала она, указывая на парня с пробитой головой. – Крепкий череп, выживет, коли лихоманка не скрутит. А этому, – она кивнула на того, что со сломанной ногой, – повезло, что кость не раздробило. Срастётся, хоть и хромать будет, как старый пёс.

Потом она подошла к тому, с раной в животе. Она долго смотрела на повязку из мха-сфагнума, которую наложил Володар. Аккуратно сняв её, она увидела, что мох впитал в себя почти всю кровь, оставив рану чистой. Она удивлённо хмыкнула и бросила на стоявшего у входа Володара короткий, цепкий взгляд.

– Твоя работа, леший? – спросила она.

Володар молча кивнул.

– Вижу, не только зверьё потрошить умеешь, – в её голосе не было похвалы, лишь констатация факта. – Мох кровь хорошо пьёт. Всё правильно сделал. Не дал гнили завестись. Теперь мой черёд.

И она принялась за работу, доставая из своего узелка склянки с мазями и пучки трав, командуя Хервёр, как послушницей, – подай, придержи, разотри. Для варяжки это было унизительно и странно, но она видела, что старуха знает своё дело, и подчинялась безропотно.

Когда с ранеными было покончено, встал другой вопрос. Где ночевать самой Хервёр? Староста ясно дал понять: в амбаре с мужиками, даже ранеными, незамужней девке не место – грех. Но и ни одна семья не горела желанием пускать на постой чужачку, да ещё и воительницу с ледяным взглядом.

Володар решил вопрос просто.

– Пойдёшь ко мне, – сказал он, обращаясь к Хервёр. И, видя, что она не поняла, просто указал сначала на неё, потом на свою избу, стоявшую чуть на отшибе, ближе к лесу.

Это решение всколыхнуло деревню не меньше, чем само их появление.

Новость разлетелась мгновенно. Володар, нелюдимый, живущий бобылём, отвергавший всех местных невест, привёл в дом чужеземку. Варяжку! Перешёптывания за спиной превратились в громкий гул. Деревенские девушки, давно и безуспешно пытавшиеся привлечь внимание самого завидного охотника, смотрели на Хервёр с откровенной ненавистью. Они видели в ней не несчастную, потерявшую всё, а удачливую соперницу, наглую и опасную.

Его изба была простой и суровой, как он сам. Низкий потолок, грубый стол, лавки вдоль стен, большая печь. Никаких украшений, лишь связки вяленого мяса и пушнины под потолком да аккуратно развешенное на стене охотничье снаряжение. Здесь пахло дымом, кожей и сухим деревом.

Володар молча указал Хервёр на лавку у печи – самое тёплое место. Положил на неё старый, но чистый медвежий тулуп. Сам же бросил себе охапку сена у двери, давая понять, что не претендует на её личное пространство. Он поставил на стол глиняную миску с кашей и краюху хлеба. Простая еда, но после всего пережитого она казалась даром богов.

Они ели в полном молчании. Он – думая о гонце, о раненых, о таинственных "варгах". Она – впервые за долгое время оказавшись под крышей, в тепле, в относительной безопасности. Её мир сузился до этого маленького, пахнущего дымом дома и молчаливого человека напротив. Чужой очаг, чужой дом, но здесь, под взглядами осуждающей деревни, она чувствовала себя менее одинокой, чем когда-либо. Здесь был тот, кто взял на себя её беду. И этого было достаточно.

Глава 13: Взгляды у Очага

Деревня уснула, укрывшись сизым вечерним туманом. Лишь в окне избы Володара плясал беспокойный огонёк. Печь уже протопилась и теперь дышала ровным, глубоким жаром, согревая бревенчатые стены. Володар не стал жечь лучину, довольствуясь лишь светом, падающим из открытого устья печи. В этом живом, трепещущем свете тени в углах казались гуще, а тишина – глубже.

Он сидел на низкой скамье, скрестив ноги. Между коленями у него лежала стопка кожаных ремней и моток крепких, вываренных в смоле сухожилий. Один из ремней его колчана перетёрся в походе, и он методично чинил его. Его руки, большие, с мозолистыми пальцами и шрамами от ножа и звериных когтей, двигались с удивительной ловкостью и точностью. Он не торопился, каждый стежок кривого шила, каждый узел, затянутый с помощью зубов, были выверены и совершенны. Это была не работа, а медитация. Привычное дело, которое успокаивало его разум и приводило мысли в порядок.

Хервёр, лежавшая на лавке у печи, долгое время просто смотрела в потолок, слушая потрескивание угля и ровное дыхание этого незнакомого дома. Но сон не шёл. Её тело, измученное до предела, требовало отдыха, но разум, переполненный образами крови и смерти, отказывался отключаться. Она осторожно села, стараясь не скрипнуть лавкой.

Она перебралась на скамью напротив Володара, по другую сторону от неяркого света очага. Она ничего не сказала, просто села, обхватив колени руками. Он мельком взглянул на неё, кивнул, словно признавая её присутствие, и вернулся к своей работе.

Начался их первый настоящий разговор. Без слов.

Она смотрела на его руки. Как напрягались мышцы на его предплечьях, когда он с силой протягивал сухожильную нить сквозь толстую кожу. Как его пальцы, способные сломать шею рыси, с такой аккуратностью завязывали крошечные, сложные узлы. В этих руках была сама суть этого человека – сила, не требующая доказательств, и мастерство, отточенное тысячами повторений. Она видела, как он этими руками убивал. Видела, как он ими же спасал. И теперь видела, как он ими созидает.