Это случилось в ночь без луны, когда горы утонули в чернильной темноте. Дозорные на дальнем перевале, те, что охраняли единственный проход в ущелье, забили в сигнальный рог. Но звук его был не тревожным, а вопрошающим. Чужаки. Не армия. Всего несколько фигур. Они не прятались, шли открыто, но несли не оружие, а знак перемирия – белую тряпку на палке.
Когда их, окруженных рычащими от подозрения орками, привели к границе лагеря, Гур'траг уже спал, утомленный дневными заботами. Его воины хотели было разбудить вождя, но из своей темной, дымящейся юрты вышел Гор'дул.
– Вождь отдыхает. Я поговорю с ними, – сказал он, и в его голосе была новая, непривычная властность. Орки, привыкшие видеть в нем лишь знахаря, заколебались, но подчинились.
Гор'дул вышел за пределы лагеря, к тому месту, где держали пришельцев. Их было пятеро. Люди. Высокие, закутанные в черные плащи, их лица были скрыты в тени капюшонов. Это были "люди в черном", посланцы тьмы, что уже сеяли ужас на землях людей. Шаман почувствовал, как по его спине пробежал холодок. От них исходила та же аура холода и пустоты, что и от голоса в его видениях.
– Мы пришли говорить не с вождем плоти, а с вождем духа, – произнес их предводитель, и Гор'дул замер. Они говорили на древнем, почти забытом наречии орков, языке ритуалов. И они знали, к кому пришли.
– Говорите, – коротко бросил Гор'дул, скрывая свое удивление.
– Голос, что приходит к тебе во снах, – это не просто дух. Это голос истинного хозяина этого мира, – продолжил чужак. – Имя его – Голод.
От этого имени, произнесенного вслух, по коже шамана пробежали мурашки. Они знали. Они были его частью.
– И наш общий хозяин велел нам найти тебя. Он сказал, что ты – тот, в ком горит искра истинного понимания. Искра честолюбия.
Чужак шагнул ближе.
– Твое племя умирает. Твой вождь слаб. Твои воины голодны и злы. Мы предлагаем тебе сделку, шаман. Мы дадим тебе силу и знание, чтобы взять власть. Мы поможем тебе избавиться от старого вождя. Мы научим твоих воинов новой ярости, какой они не знали. А взамен… – он сделал паузу, – взамен ты и твое племя присягнете на верность нашему общему владыке. Вы станете его кулаком. Его зубами в этом мире.
Это было то самое предложение, которого Гор'дул ждал. Прямое, циничное, облеченное в язык силы и обещаний. Он почти был готов согласиться. Но хитрость, вторая его натура, взяла верх.
– Слова – это ветер, – прохрипел он. – Духи многое обещают. А на деле – лишь дым и морок. Покажите мне вашу силу.
Предводитель культистов, казалось, улыбнулся под своим капюшоном.
– Будет сделано.
Он обернулся и кивнул своим. Двое из них притащили из темноты клетку, в которой метался и рычал пойманный ими в горах матерый волк. Он бросался на прутья, пытаясь достать своих мучителей.
Предводитель подошел к клетке. Он не стал проводить сложный ритуал, не стал чертить символы. Он просто просунул свою бледную, длиннопалую руку сквозь прутья и положил ее на голову ревущему зверю.
Гор'дул смотрел, затаив дыхание. Волк мгновенно затих. Его ярость сменилась животным, скулящим ужасом. Его тело забилось в конвульсиях. Из его пасти потекла пена. А затем… он обмяк. Когда жрец убрал руку, волк поднял голову. Но это был уже не волк. Его глаза, прежде горевшие желтым огнем, стали абсолютно черными, как два куска обсидиана. В них не было ни ярости, ни страха. Ничего. Только холодное, послушное небытие.
Предводитель щелкнул пальцами. Дверца клетки открылась. "Волк" не бросился бежать или нападать. Он вышел, подошел к жрецу и сел у его ног, как верный, выдрессированный пес.
Гор'дул смотрел на это, и его сердце бешено колотилось в груди. Не от страха. От восторга. Такая сила. Такая власть. Превратить дикую, неукротимую ярость в слепое, абсолютное повиновение одним прикосновением. Вот чего он хотел.
Он долго молчал, а затем медленно, торжественно кивнул.
– Я согласен.
Он ждал этого шанса слишком долго, чтобы упустить его. Сделка была заключена. В эту ночь, в глухом ущелье, под безразличными звездами, судьба Серой Орды была решена.
Гур'траг Кровавый Топор был воином старой закалки. Он верил в то, что можно было потрогать: в тяжесть своего топора, в крепость своего щита, в силу своих мускулов. Магия, духи, шаманские пляски – все это он считал "бабскими забавами", уделом слабых и хитрецов. Он держал Гор'дула при себе лишь потому, что таков был обычай, и потому, что шаман иногда был полезен, чтобы лечить раны или предсказывать погоду. Он никогда не видел в хромом, сутулом колдуне реальной угрозы.
И в этом была его роковая, последняя ошибка.
Через несколько дней после тайной встречи с культистами, напряжение в лагере достигло предела. Охотники вернулись почти с пустыми руками, и ропот голодных воинов превратился в открытое недовольство. Вечером, у большого костра вождя, собрались самые молодые и яростные вожаки отрядов. Они не просили. Они требовали.
– Мы сидим здесь и грызем камни! – рычал один, молодой орк по имени Крог, чей отряд понес самые большие потери в последнем набеге. – Наши дети плачут от голода! А людишки жиреют за своими стенами! Ты ведешь нас к гибели, старик! Нам нужна война! Нам нужна кровь и мясо!
Гур'траг сидел на своем месте, слушая их. Он был стар, он был мудр. Он понимал, что новый набег без тщательной подготовки – это самоубийство. Но он также видел горящие яростью глаза своих воинов и чувствовал, как власть, подобно песку, утекает у него сквозь пальцы. Он оказался в ловушке.
– Будет вам война, – прохрипел он, поднимаясь. – Но будет тогда, когда я скажу! Когда луна нальется кровью! А сейчас – пейте!
Он приказал выкатить бочки с последними запасами крепкого орочьего эля, пытаясь залить недовольство выпивкой. Пир начался. Мрачный, злой, напряженный.
В самый разгар этого пира к нему, хромая, подошел Гор'дул. В его руках была особая, ритуальная чаша, вырезанная из черепа горного барана, с инкрустацией из серебра. "Чаша уважения". По древней традиции, в самые трудные времена шаман подносил ее вождю, призывая на него благословение духов предков.
– Великий вождь Гур'траг, – произнес Гор'дул на удивление громко и твердо, чтобы слышали все. – Духи видят твою тяжесть. Они посылают тебе свою силу. Прими этот дар.
Это был хитрый ход. Отказаться от "чаши уважения" на глазах у всего племени означало бы показать свое пренебрежение к традициям и духам, окончательно уронив свой авторитет.
Гур'траг смерил шамана своим единственным глазом, но не увидел ничего, кроме обычной подобострастной ухмылки.
– Давай сюда свою кислятину, – проворчал он.
Он взял тяжелую чашу и залпом, как привык, осушил ее до дна. Напиток был крепким, душистым, с незнакомым, чуть сладковатым привкусом, который старый вождь списал на новые травы шамана.
О проекте
О подписке
Другие проекты