Глава 40: Утро начинается с пинка

Дни слились в одну бесконечную, серую череду унижения и изнурительного труда. Время перестало существовать как череда дат, оно потеряло свой счёт, разделившись лишь на два первобытных состояния: мучительная работа при свете дня и короткий, тяжёлый, как удар обухом, сон в вонючей темноте. Сон без сновидений, без отдыха, больше похожий на временную смерть.

Утро для них начиналось не с пения петухов и не с ласковых лучей солнца. Оно начиналось с грубого, безжалостного пинка грязным сапогом в бок или в спину, от которого перехватывало дыхание.

– ПОДЪЁМ, ЛЕЖЕБОКИ! – ревел над ухом голос приказчика, его дыхание несло перегаром и гнилыми зубами. – СОЛНЦЕ РАБОВ НЕ ЖДЁТ!

Не было ни времени, ни возможности умыться. Не было завтрака. Они просто выползали из своего сырого, вонючего барака, как черви из норы, щурясь от первых лучей солнца, которые резали глаза после темноты. Их телами двигала уже не воля. Воля атрофировалась за ненадобностью. Ими двигала привычка и животный инстинкт самосохранения. Они знали: любая задержка, любая попытка потянуться или размять затёкшие мышцы каралась мгновенно – коротким, жгучим ударом плети по спине, который оставлял на коже багровый рубец.

Огромная строительная площадка, которой стал весь Переяславль, представляла собой настоящий ад наяву. И каждый день этот ад принимал новые, изощрённые формы.

Сегодня их пригнали к стенам. Там, у основания будущего сруба, была вырыта огромная яма, больше похожая на загон для скота. В неё свозили глину, солому и свежий, ещё тёплый конский навоз со всех княжеских конюшен. Их, два десятка мужчин, согнали в эту яму.

– Месить! – коротко бросил приказчик.

Они вошли в эту жижу. Холодная, липкая, отвратительная масса доходила им до колен. И они начали месить её босыми ногами. Снова. И снова. Ходили по кругу, как волы на привязи, утопая в этой мерзости. Острые соломинки царапали кожу. Холодная, жирная глина облепляла ноги. Тёплый, вонючий навоз просачивался между пальцев. Эта жижа забивалась под ногти, въедалась в каждую трещинку, в каждую пору кожи так, что отмыть её было уже невозможно. Вонь стояла невыносимая, вызывая тошноту и головокружение.

Но они месили. Чавк. Чавк. Чавк. Мерный, отвратительный звук их шагов был единственной музыкой этого утра. Они шли, опустив головы, глядя на колышущуюся под ногами бурую массу, стараясь ни о чём не думать. Не думать о том, что когда-то они были воинами, героями. Что у них были дома, семьи, женщины. Сейчас они были никем. Просто ногами, которые месят говно.

И так час за часом. Пока приказчик, сидящий в стороне на бревне и лениво ковыряющийся в зубах, не решал, что хватит. Потом их ждала новая работа. Таскать эту самую жижу в вёдрах наверх, на стены, и замазывать щели между брёвнами. И так до самого вечера. До очередного черпака баланды и очередной ночи в аду.

Глава 41: Ноша героя

На следующий день после глиняного ада их ждал ад деревянный. Их пригнали на лесоповал за городом, где лежали штабелями огромные, свежесрубленные сосновые брёвна. Они были тяжелы, как сама земля, влажные от сока, с не до конца обрубленными сучьями.

– На плечо! И к стенам! – скомандовал приказчик.

Поднять такое бревно вдвоём было пыткой. Мышцы, ещё не отошедшие от вчерашней работы, протестующе вопили. Кора, грубая, шершавая, впивалась в плечи тысячами острых заноз. Она сдирала кожу, оставляя на плечах кровоточащие ссадины. Шаг за шагом они несли эту неподъёмную ношу к городу, который медленно, как монстр, пожирал их силы и жизни.

Очень скоро у всех на плечах, на одном и том же месте, образовались кровавые, сочащиеся лимфой мозоли. Они никогда не успевали зажить. Ночью они превращались в одну большую болячку, которая присыхала к рубахе, а утром её приходилось отдирать вместе с кожей и кровью, чтобы снова положить на это же место тяжесть нового бревна. Боль была такой, что темнело в глазах.

Иногда, для разнообразия, их гнали копать рвы. Часами стоять по пояс в холодной, грязной, застоявшейся воде, в которой плавали отбросы и дохлые крысы. Они выбрасывали наверх тонны мокрой, тяжёлой земли. Ледяная вода разъедала кожу на ногах до язв. На руках, от постоянной влаги и грязи, появлялись незаживающие, гноящиеся раны.

Солнце палило нещадно, безжалостно. Пот ручьями стекал по их лицам и спинам, смешиваясь с грязью и въевшейся копотью, и солёной кислотой разъедал свежие царапины и раны. Мышцы горели и ныли непрерывно, тупой, изматывающей болью. Иногда от усталости, жары и голода перед глазами всё плыло, и земля уходила из-под ног. Но падать было нельзя. Упавшего ждал не отдых, а удар. Короткий и жестокий.

Княжеские приказчики, упиваясь своей маленькой, но абсолютной властью, относились к отряду Ростислава с особой, садистской жестокостью. Для них это было не просто работа. Это было развлечение. Они не видели в них людей. Они видели личных рабов князя, героев, которых было так приятно топтать в грязь. Их постоянно подгоняли пинками, уколами копья в спину и ударами рукояти плети. Но больнее всего были их слова.

– Шевелись, герой деревенский! Бревно само себя не понесёт! Твоя слава тяжести не убавит!

Эти слова были как соль на рану. Но хуже всего было, когда они касались самого больного.

– Что, устал, красавчик? – говорил приказчик, подходя к Ростиславу и глядя ему в глаза с мерзкой ухмылкой. – А твои девки сейчас, поди, тоже устают. Только по-другому. Княжеским дружинникам угождают. Думаешь, они тебя ждут, такого вонючего, грязного, жалкого? – он обводил Ростислава взглядом, полным презрения. – Они уже давно под более сильных легли. Под тех, у кого есть власть, а не пустая гордость. Забыли уже, как тебя звать.

Эти словесные уколы были отравлены ядом. Они били точно в цель, в самое сердце, заставляя его сжиматься от бессильной ярости и ревности. Ростислав стискивал зубы так, что трещала эмаль. Его челюсти ходили ходуном. Внутри него всё кипело, превращаясь в раскалённую лаву. Но он молчал. Он знал: любая ответная вспышка гнева, любое слово, любой взгляд обернётся поркой для него и двойной порцией работы для его людей.

Он терпел. Он вбирал эту ненависть, эту боль, эти унизительные слова в себя. Он не давал им вырваться наружу. Он складывал их в самый тёмный, самый холодный угол своей души, как дрова на долгую, лютую зиму. И он знал, что однажды этот костёр он разожжёт.

Глава 42: Вкус баланды и вкус смерти

Единственным событием, которое делило бесконечный день на "до" и "после", была вечерняя кормёжка. Когда багровое, уставшее солнце касалось горизонта, им разрешали прекратить работу. И тогда приносили большой, закопчённый котёл.

В нём была их единственная за день еда. Баланда. Жидкая, мутная, как болотная вода, безвкусная похлёбка из плохо разваренного проса. Иногда, если повару было не лень, он бросал туда горсть сушёных кореньев. Роскошью считалось, если кому-то в миску попадал одинокий, прозрачный, дрожащий кусочек сала или жира. К этому давали по ломотю хлеба. Чёрствого, часто с зелёными пятнами плесени, твёрдого, как камень.

Ели они прямо там, где работали, на стройплощадке. Сидя на земле, на брёвнах, на кучах мусора. Грязные, покрытые засохшей коркой пота и глины, вонючие. Они были похожи не на людей, а на стаю изголодавшихся, диких животных. Они не ели. Они жрали. Быстро, жадно, работая челюстями, стараясь не потерять ни крошки, ни капли. Они вылизывали свои деревянные миски до блеска, а потом грызли каменный хлеб, рискуя сломать зубы. Никто не разговаривал во время еды. Не было ни сил, ни желания. Все звуки сводились к чавканью, хлюпанью и хрусту.

А после еды приходила апатия. Они сидели в сгущающихся сумерках, и каждый думал о своём. Точнее, пытался не думать. Не думать о доме, о тепле, о вкусе нормальной еды, о мягкости женской кожи. Думать было больно.

Их организмы, привыкшие к здоровой пище и свежему воздуху, начали сдавать. Несколько парней из отряда Ростислава не выдержали. Один, самый молодой, щуплый паренёк по имени Радим, который так гордился, что будет драться рядом с Ростиславом, заболел лихорадкой. Вероятно, от плохой воды из колодца или от постоянной сырости во рву. Вечером его начало трясти, кожа горела огнём. Ночью он начал бредить, звать мать.

Его никто не лечил. Утром, когда он не смог подняться, приказчик просто велел оттащить его в барак, чтобы не мешал остальным. Его бросили на гнилую солому в углу, как мешок с мусором, оставив рядом щербатую кружку с водой. Через два дня он умер. В одиночестве, в грязи и вони, в бреду видя свою деревню. Его тело так же молча, без единого слова, двое его же товарищей по приказу вынесли и сбросили в тот самый ров, который он копал неделю назад, присыпав землёй. Без молитвы. Без знака. Просто мусор.

Ещё двое слегли от кровавого поноса. Истощённые тела, которые кормили гнильём и поили грязной водой, взбунтовались. Они исхудали за несколько дней до состояния скелетов, обтянутых кожей, и тихо угасли в том же бараке. Их ждала та же участь.

Ростислав смотрел на это, и холодное, ясное понимание заполняло его душу. Их не просто использовали как рабочую силу. Их уничтожали. Медленно, методично, безжалостно. Превращали из людей в рабочую скотину, которую можно выжать досуха и выбросить в яму. И каждый новый день, каждая съеденная миска баланды была лишь ещё одним шагом к этой безвестной могиле во рву. Это был не труд. Это была медленная казнь.

Глава 43: Искра в темноте

Но Ростислав не сломался. Он не слёг с лихорадкой, его не мучил кровавый понос. Его тело, крепкое от природы, терпело. Но важнее было то, что не сломался его дух. С каждым новым днём унижений, с каждой каплей пота, которая жгла его глаза, с каждой вспышкой боли в истерзанных мышцах, что-то внутри него не умирало, а наоборот – сжималось, уплотнялось, закалялось. Становилось твёрдым и холодным, как крица, которую кузнец раз за разом, без устали, погружает то в ревущий огонь горна, то в ледяную воду. С каждым таким погружением металл теряет свою хрупкость и обретает упругость и смертоносную остроту.

Внутри него, под толстым, удушающим слоем пепла из усталости, апатии и бесконечного унижения, продолжал тлеть уголёк. Маленький, едва заметный, который, казалось, мог погасить любой порыв ветра. Но он был невероятно, нестерпимо горячим. Это был уголёк чистой, дистиллированной, концентрированной ненависти.