Глава 7: Работа для Чужаков

Караван варягов, подобно большому усталому зверю, расположился на главной торговой площади, и привычная, размеренная жизнь Переяславля на несколько дней словно сошла с ума. Воздух наполнился новыми запахами: просмолённой кожи, ворвани, которой они смазывали сапоги, и незнакомых пряностей. Днём на площади шёл бойкий торг. Их вожак, суровый, высокий варяг по имени Ульф, чья седая борода была аккуратно заплетена в две косы и скреплена серебряными кольцами, вёл долгие и непростые беседы с княжескими тиунами, обсуждая цены на меха и воск. А по вечерам единственная в городе корчма трещала по швам. Оттуда до глубокой ночи доносился их громкий, раскатистый смех, звуки ударов кружек о стол и песни на их странном, лающем языке – песни то протяжные и тоскливые, как вой ветра во фьордах, то яростные и воинственные.

Но долгая дорога от холодных морей до южных степей не проходит бесследно. У одной из их массивных повозок с треском лопнул железный обод. У другой – разболталась и заскрипела ось, грозя развалиться на ближайшем ухабе. Несколько боевых секир затупились в недавних стычках, а у одного из воинов, не выдержав удара, треснул центральный умбон на щите, оставив в его защите опасную брешь.

Княжеский человек, выслушав их нужды, без колебаний указал им на кузницу Прохора, сказав, что крепче и честнее мастера в Переяславле не найти.

Так в тихий и упорядоченный мир горна и наковальни вошли чужаки. Они принесли с собой поломанные вещи и дух дальних странствий. Ратибор молча, с предельным сосредоточением, работал мехами, вгоняя жар в угли, пока Прохор, щурясь, осматривал повреждения и на пальцах, перемежая русские и понятные любому мастеру слова, договаривался с Ульфом об оплате.

Один из варягов, рыжебородый весельчак с хитрыми и смеющимися глазами, по имени Эйнар, не принимал участия в торге. С явным любопытством он облокотился на дверной косяк и наблюдал за Ратибором. Под его взглядом юноша чувствовал себя немного неловко, но продолжал работать ровно и мощно.

«Крепкий парень», – сказал вдруг Эйнар Прохору на ломаном, но вполне понятном русском, кивая на Ратибора. – «С таким в набег ходить – одно удовольствие. Стену из щитов не продавит, будьте уверены».

Прохор в ответ лишь неопределённо крякнул, не желая хвалить парня при чужих, но Ратибор, хоть и не подал виду, почувствовал, как внутри, где-то в груди, разливается неожиданное тепло. Это была похвала не от старика-наставника, а от настоящего воина.

Когда пришла пора править обод, Ратибор работал в паре с мастером. Это был их привычный танец. Прохор извлёк из огня раскалённый добела металл, и Ратибор подхватил его огромными клещами. Он держал, поворачивал, прижимал обод к наковальне, пока маленький, точный молот в руках Прохора отбивал, выпрямлял, придавал металлу идеальную форму. Их работа была слаженной, точной, без единого лишнего движения или слова, будто они были продолжением друг друга. Эйнар смотрел, не отрываясь, его весёлые глаза стали серьёзными и внимательными. Он видел не просто грубую силу, а мастерство, чувство металла.

После того, как обод был выправлен, раскалён снова и с оглушительным шипением насажен на деревянное колесо в кадке с водой, работа была закончена. Пока Прохор принимал от Ульфа плату – несколько серебряных монет, – Эйнар подошёл прямо к Ратибору. Он пах потом, дорогой и почему-то морем.

«Хорошая работа», – сказал он серьёзно, глядя Ратибору в глаза. – «Я видел многих молотобойцев. Большинство просто машут молотом, как дубиной. А ты его чувствуешь. Будто он – твоя рука».

С этими словами варяг снял со своего запястья простой, но добротный медный браслет, не украшенный узорами, потемневший от времени и носки, и протянул его Ратибору.

«Держи. Это за добрый труд».

Ратибор, колеблясь лишь мгновение, принял дар. Браслет был тяжелым и тёплым от чужой руки. Он понимал, что это нечто большее, чем плата сверх уговора. Это было признание. Признание от человека, который, казалось, видел полмира, признание не силы, а умения. И это было ценнее любого серебра.

Глава 8: Сказания о Ледяных Духах

Пока другие варяги торговали на площади, пили в корчме или чинили снаряжение, Эйнар нашёл себе иное развлечение. Его словно магнитом тянуло в кузницу. Казалось, он находил какое-то странное утешение в привычном для себя жаре горна и ритмичном звоне металла, что напоминал ему стук молотков на верфях далёкой родины. Он без спроса присаживался на широкое сосновое бревно у стены, доставал из-за пояса объемистую кожаную флягу с терпкой варяжской медовухой и, ничуть не смущаясь молчания Прохора, начинал рассказывать.

Ратибор в это время работал, приводя в порядок оружие гостей. Он сидел верхом на скамье с ножным приводом, приводя в движение тяжелый точильный круг. Вода из рога медленно капала на камень, а он с предельным вниманием прижимал к его влажной, шершавой поверхности лезвие варяжской секиры. Сталь была отменного качества, твердая и вязкая, и при заточке на ней проступал едва заметный волнистый узор – знак мастерской работы. Скрежет металла о камень был единственным ответом на речи Эйнара, но Ратибор слушал, впитывая каждое слово.

«Знаешь, парень, чем отличается ваш дух от нашего?» – начал Эйнар, сделав долгий глоток и вытерев губы тыльной стороной ладони. – «Вот ваша ведунья… ну, та, что у леса живёт. Она мне говорила: леший в лесу, водяной в реке. У каждого своя вотчина, свой дом. Он хозяин своего места. Логично. Понятно».

Он снова отхлебнул. «А наши главные духи… у них нет дома. Они приходят из ниоткуда. С моря. Вот представь себе: ночь, штиль, и вдруг на море опускается туман. Густой, белый, как свежее молоко. Драккар твой идёт почти вслепую, скрипит оснастка, и слышно только, как вода плещется о борта. Тишина такая, что в ушах звенит. И вдруг из этой белой пелены, прямо по курсу, показывается другой корабль».

Эйнар понизил голос, и его весёлые глаза стали серьёзными. «Корабль-призрак. Паруса у него – рваные клочья, а на палубе… мертвецы. Раздувшиеся, синие, с глазами как у варёной рыбы. Из бород у них свисают тина и водоросли. Это драугры. Утопленники, которые не нашли покоя. И они ненавидят живых всей своей мёртвой душой. Если кормчий не успеет повернуть, если вы не належёте на вёсла изо всех сил, они пойдут на абордаж. И тогда… лучше уж самому броситься в воду».

Ратибор на мгновение остановил вращение точила. Скрежет затих. Истории Велемудра и Заряны были страшными, но они были о духах земли, леса, дома. О тех, чьи повадки можно было изучить, чьи владения – обойти стороной. Рассказы Эйнара дышали бесконечным холодом и бездонной пустотой открытого моря. Это были духи хаоса, духи безграничной стихии.

«А ещё есть Кракен», – продолжил варяг, и в его глазах блеснул дикий, суеверный огонёк. – «Старики говорят, он спит на самом дне, в такой глубине, куда не проникает свет. Большую часть времени он спит, и слава богам. Но иногда… иногда он просыпается от голода. И тогда он поднимается. Он огромен, как целый остров, парень! Из воды показывается его спина, поросшая ракушками, а потом… щупальца. Толщиной с вековой дуб. Они обвивают твой корабль, и тот трещит, как ореховая скорлупа. Он утащит на дно весь драккар, вместе со всей командой, и даже крикнуть никто не успеет. Против Кракена нет ни меча, ни топора, ни молитвы Одину. Только слепая удача и попутный ветер».

Эйнар говорил без умолку. Он рассказывал о светлых альвах, прекрасных, как первый рассвет, живущих в своих холмах, чья музыка настолько волшебна, что, услышав её, можно сойти с ума от тоски или уйти за ними навсегда. О коварных нёккенах, водяных духах, что обитают в лесных омутах и заманивают неосторожных путников, принимая облик прекрасной обнаженной девы, что расчесывает золотым гребнем волосы, или белой статной лошади, предлагающей себя оседлать.

Мир Ратибора, уютный и грозный, ограниченный стенами Переяславля и рассказами о степных демонах, внезапно треснул и раздвинул свои границы до ледяных морей Норвегии и туманных фьордов Швеции. Он вдруг понял, что у каждого народа, у каждой земли есть свои собственные страхи, свои собственные духи. И духи этого северного мира были иными – более древними, безразличными, масштабными. Им не было дела до пролитого молока или забытого угощения. Они были силой самой природы, безжалостной и прекрасной в своей дикости. И это знание одновременно пугало и завораживало его.

Глава 9: Карта Мира

На третий день пребывания варягов в городе в кузницу пожаловал сам Ульф. Его появление заставило даже Прохора выпрямиться и отложить работу. Вожак каравана двигался с неторопливой уверенностью человека, привыкшего повелевать. Он пришёл забрать отремонтированный щит своего воина. Ратибор вынес его из сумрака кузни на свет. Щит преобразился. В его центре, там, где раньше зияла трещина, теперь красовался новый, крепкий железный умбон, отполированный до тусклого блеска. Заклепки сидели ровно и прочно.

Ульф взял щит в свою огромную, как лопата, руку. Он не просто осмотрел его – он его прочувствовал. Проверил вес, провёл мозолистым пальцем по кромке умбона, постучал костяшками по дереву, слушая звук. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, на миг смягчилось. Он удовлетворённо кивнул и, не торгуясь, отсыпал Прохору несколько рубленых серебряных дирхемов – честную плату за добрую работу.

Пока Прохор заворачивал в тряпицу заточенные секиры, Ульф, чтобы не стоять без дела, подошёл к широкому верстаку, на котором обычно лежали заготовки и инструменты, и развернул на нём видавший виды свёрток. Это был большой кусок мягко выделанной оленьей шкуры, пожелтевшей от времени и испещрённой линиями, нарисованными углём и какой-то стойкой коричневой краской.

Это была карта.

Ратибор, стоявший поодаль, замер, как завороженный. Он никогда не видел ничего подобного. Карта была грубой по исполнению, но поразительно подробной. Его взгляд сразу выхватил знакомый, мощный изгиб синей линии – Днепр. Он нашёл на ней маленький, едва заметный кружок с корявой рунической подписью, которую он с трудом, но прочёл: «Переяславль». От этого у него в груди что-то дрогнуло. Его родной город, весь его мир – был лишь крошечной точкой на куске оленьей шкуры.

Выше по течению реки стоял кружок побольше: «Кёнугард» – Киев. А дальше… Дальше великая река, словно древесный ствол, текла на север, принимая в себя притоки-ветви, на которых были отмечены другие города, чьи названия Ратибор слышал лишь в песнях и сказаниях: Любеч, Смоленск, Полоцк. Потом река обрывалась, и начинался волок, отмеченный пунктиром, а за ним – другие реки, что вели к огромному, безграничному синему пространству с надписью «Варяжское море». На другом, дальнем краю этого моря были нарисованы изломанные, похожие на когти хищного зверя берега – фьорды. И рядом стояла одна руническая надпись: «Heima» – Дом.

«Видишь?» – вдруг спросил Ульф, заметив пристальный взгляд юноши. Его голос был низким, рокочущим. Он ткнул в карту своим толстым, похожим на обрубок, пальцем. Палец закрыл собой не только Переяславль, но и добрую половину окрестных земель. – «Мы сейчас здесь».

Его палец медленно пополз вниз по карте, вдоль течения Днепра. «Отсюда мы пойдём на юг, мимо островов, к порогам. Там придётся тащить корабли и товары по берегу, отбиваясь от печенегов». Линия пересекла опасные значки, похожие на молнии. «А потом – к грекам, в их великий город. В Миклагард». Палец остановился на самом краю шкуры, там, где был схематично, но с явным благоговением нарисован огромный город с высокими стенами и круглыми куполами церквей.

Ратибор смотрел на этот пожелтевший кусок кожи, и у него перехватило дыхание. Это была не просто схема рек и городов. Это была сама жизнь. Каждая линия была дорогой, каждый кружок – пристанищем. Вся его жизнь, все его знания, страхи и надежды умещались на крошечном пятачке этой карты. А вокруг, за его пределами, простирался мир. Огромный, неизведанный, дышащий опасностями и обещаниями, полный городов, которых он никогда не видел, морей, о которых он только слышал, и дорог, ведущих к самому краю земли.

В этот миг он почувствовал себя не просто жителем Переяславля, стоящего на границе Степи. Он почувствовал себя обитателем крошечного, одинокого острова посреди безбрежного, манящего океана. И этот океан звал его.

Глава 10: Пыль Дорог

На утро пятого дня Переяславль проснулся от знакомого шума, но на этот раз он был полон суеты сборов. Северный ветер, погостив, собирался лететь дальше. Караван готовился к уходу. Повозки, скрипя, снова выстроились в длинную вереницу, но теперь под просмоленными тканями лежали мешки с зерном, бочонки с медом и желтые круги воска. Кони, отдохнувшие и сытые, нетерпеливо били копытами. Сами варяги, шумные, хмельные после прощальной ночи в корчме и довольные крайне удачной торговлей, перебрасывались гортанными шутками, проверяли подпруги и седлали своих крепких лошадей.

Ратибор стоял, прислонившись к косяку родной кузницы, и молча провожал их взглядом. За эти несколько дней мир вокруг него необратимо изменился. Прохор, стоявший рядом, что-то ворчал себе под нос о шумных гостях и сломанных вещах, но Ратибор его почти не слышал. Он смотрел на этих людей, для которых уход был таким же естественным, как для него самого – приход в кузницу поутру.

Эйнар Рыжебородый, уже сидя в седле, заметил его и, широко улыбнувшись, направил своего коня к нему, отделившись от основного потока.

«Эй, кузнец!» – крикнул он весело, и его голос перекрыл общий шум. – «Мы дальше, на юг, к жадным грекам. А ты тут остаёшься, лемеха ковать?» В его голосе не было издевки, лишь добродушная констатация факта.

Ратибор молча пожал плечами.

Эйнар усмехнулся. «Слушай мой совет. Если когда-нибудь эта работа тебе надоест, и ты надумаешь своими глазами посмотреть на Кракена – иди на север, вверх по реке. Дойдешь до моря, а там любой рыбак укажет путь на Готланд. Спросишь там Эйнара Рыжебородого. Скажешь, что ты тот самый парень, который не просто машет молотом, а чувствует его. Может, тебя не так быстро утопят!»

Он подмигнул и, прежде чем Ратибор успел что-либо ответить, сунул руку в седельную сумку и бросил ему что-то небольшое и темное. Ратибор поймал предмет на лету. Это был маленький, продолговатый точильный камень из гладкого серого сланца, идеальный для правки меча в походе.

«Чтобы клинок был острым!» – крикнул Эйнар на прощание, хлестнул коня по крупу и, взметнув пыль, помчался догонять своих.