Они возвращались не победителями. Они возвращались, как возвращаются из ада – молчаливые, перепачканные в чужой и своей крови, с пустыми глазами, в которых навсегда застыл ужас бойни. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в те же больные, кроваво-гнойные цвета, что были на их одежде и телах.
Это не было шествием. Это была похоронная процессия, выползающая с поля боя. Живые несли на себе мертвых. Четверо мужиков, стиснув зубы, тащили импровизированные носилки из двух копий и плаща, на которых лежало безвольное тело молодого парня с проломленным черепом. Другие несли своих павших товарищей на плечах, как мешки с зерном. Тела обмякли, закоченели, и тащить их было тяжело и неудобно. С мертвых рук и ног на землю капала густая, темнеющая кровь, оставляя за процессией прерывистый, жуткий след.
Впереди, поддерживаемый с двух сторон, ковылял старый Добрыня. Его лицо было бледным, но единственный глаз горел каким-то лихорадочным, злым огнем. Рядом шел Всеволод. Он был невредим физически, но вся передняя часть его тела, от груди до колен, была сплошной запекшейся коркой из чужой крови. Он не пытался ее стереть. Он нес ее на себе, как знамя.
Когда эта процессия, спотыкаясь, ввалилась в ворота, деревню не огласили радостные крики. Ее разорвал вой.
Бабы, которые все это время стояли у ворот, вглядываясь в даль, бросились им навстречу. И началось самое страшное. Началось опознание. Одна женщина, увидев тело на носилках, издала такой пронзительный, нечеловеческий вопль, что казалось, у нее лопнули легкие. Она рухнула на колени в грязь, протягивая руки к изуродованному лицу своего сына, и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону. Другая, узнав в одном из тех, кого тащили на плечах, своего мужа, молча подошла, заглянула в его остекленевшие глаза, а потом ее просто вывернуло наизнанку. Она стояла, согнувшись, и ее рвало желчью прямо на дорогу, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.
Атмосфера победы испарилась, не успев появиться. Ее смыло волной женского горя, запахом смерти и страха.
Раненых дружинников несли отдельно. Их было пятеро. Все они стонали, ругались, изрыгали проклятия. Во главе этого скорбного шествия несли их предводителя, Ярополка. Его несли на сорванной с петель двери. Его лицо было цвета серой глины, искаженное гримасой боли. Сломанная нога была наскоро примотана к доске, но все равно болталась под неестественным углом при каждом шаге носильщиков. Он матерился сквозь стиснутые зубы, проклиная и разбойников, и этот лес, и эту грязную деревню, и всех на свете.
"В самую большую избу их! – крикнул один из уцелевших дружинников, ткнув пальцем в дом Ратибора. – Живо, черви!"
Деревенские мужики безропотно подчинились. Они внесли стонущего Ярополка и других раненых в дом старосты. Изба тут же наполнилась тяжелым запахом крови, пота и боли. Дружинники, не церемонясь, грубо вытолкали из избы беженцев, которые там ютились.
– Пошли вон, отродье! – рычал один из них, пиная сапогом съежившуюся старуху. – Господам место нужно!
Беженцы, не смея возразить, молча вышли на улицу, снова оставшись без крова. Они сбились в кучу у стены, глядя на происходящее с тупой, покорной обреченностью животных.
Раненых воинов уложили на лавки, на пол, на все свободное место. Они требовали воды, водки, чистых тряпок. Они вели себя не как спасенные, а как хозяева, как завоеватели. Их боль давала им на это право.
И посреди этого ада – воя женщин над телами убитых, стонов раненых, ругани дружинников, тихого плача детей – стоял Всеволод. Он смотрел на все это, и его пьянящее чувство битвы уходило, сменяясь холодным, тяжелым пониманием. Они не победили. Они просто выжили. И своим выживанием они лишь отсрочили настоящую смерть. Они вернулись не в деревню. Они вернулись в ад, который стал еще глубже, еще жарче и еще безнадежнее, чем был до этого.
В избе старосты Ратибора воняло кровью. Запах был таким густым и тошнотворным, что, казалось, его можно потрогать руками. Он смешивался с запахом пота, грязных тел и острого, животного страха. Ярополка уложили на широкую лавку у печи. Его сломанную ногу, кое-как обложенную щепками, раздуло, и она приобрела жуткий, сине-багровый оттенок. Каждое движение, каждый вздох отдавался в ней вспышкой ослепляющей, рвущей на части боли.
Но боль физическая была ничем по сравнению с другой болью – болью унижения. Она горела в его груди, как раскаленный уголь, выжигая все изнутри. Он, Ярополк, первый меч княжеской дружины, был разбит. Его отряд был вырезан наполовину. Его самого, как щенка, едва не прирезали в грязной луже. И кто его спас? Не его доблесть, не его товарищи. Его спасла какая-то деревенская голытьба. Смерды. Черви. Этот полуголый выродок с дикими глазами и топором в руке. Эта мысль была невыносимой. Она была ядовитее любой змеи. Его гордость, раздутая до небес, была проткнута и сдулась, оставив после себя лишь смрадную, гниющую пустоту. И эту пустоту нужно было чем-то заполнить.
Выход нашелся быстро. Ярость требовала виноватого.
В избу вошел Ратибор. Вместе с ним вошла местная знахарка, морщинистая старуха с умными, глубокими глазами. В руках она несла отвар из трав и чистые льняные тряпицы.
– Княжеский человек, – начал Ратибор тихо, с искренним сочувствием. – Позволь, наша ведунья раны твои обработает, боль снимет…
Это было той самой искрой, что упала в порох.
– БОЛЬ СНИМЕТ?! – взревел Ярополк. Его рев был ревом раненого медведя. Он попытался приподняться на локтях, и его лицо исказилось от боли и ярости. Он указал на старика трясущимся пальцем. – ТЫ?! ТЫ хочешь мне помочь?!
Он дико захохотал. Смех был страшным, полным ненависти.
– Это вы! – прорычал он, и его голос сорвался на визг. – ЭТО ВСЕ УСТРОИЛИ ВЫ! ЭТО БЫЛА ВАША ЛОВУШКА!
Ратибор отшатнулся, не веря своим ушам. Знахарка застыла на месте.
– Что ты несешь, дружинник? Мы же…
– МОЛЧАТЬ, ТВАРЬ! – заорал Ярополк. – Я все понял! Вы заманили нас сюда! Эти беженцы ваши… лживые! Эти россказни про разбойников! Вы все подстроили! Вы сговорились с этими лесными ублюдками, чтобы перебить нас, моих людей, мою дружину! Чтобы забрать себе дань! Чтобы не платить князю! Думали, мы все там сдохнем, а вы будете пировать?!
Его обвинения были дикими, безумными. В них не было ни капли логики. Но он верил в них. Он должен был верить. Потому что принять правду – что его, элитного воина, лучшего из лучших, позорно, как барана, едва не вырезала какая-то шваль, лесные оборванцы, – было невыносимо. Проще было поверить в заговор, в предательство. Это сохраняло остатки его растоптанной гордости. Это превращало его из жертвы в обманутого героя.
Четверо его уцелевших дружинников, сидевших в той же избе, тут же подхватили слова своего командира. Им тоже нужен был виноватый. Им тоже было стыдно.
– Точно, командир! – поддакнул один, молодой парень с перевязанной головой. – Они слишком быстро прибежали на помощь! Словно ждали!
– И откуда этот их верзила знал, где их атаман? – добавил другой, которому зашивали рваную рану на плече. – Он шел прямо к нему! Это сговор! Они хотели, чтобы мы ослабили разбойников, а потом добить и нас, и их!
Ложь рождалась на глазах. Она росла, крепла, обрастала подробностями. Она была удобной. Она все объясняла. Она снимала с них вину за разгром и превращала их позор в праведный гнев.
– Убийцы… – прошипел Ярополк, падая обратно на лавку. Его глаза горели лихорадочным, безумным огнем. – Предатели… Вы за это заплатите. Вы все заплатите. Князь Боримир с живых с вас кожу сдерет. С каждого. Я лично буду смотреть, как вы будете визжать на колах. С вас начнем, старый хрыч… И с твоего выродка. Я его кишки собственными руками выпущу…
Он отвернулся к стене, сотрясаясь от боли и ненависти. В избе повисла тяжелая, гнетущая тишина. И Ратибор, глядя на искаженное злобой лицо дружинника, с ледяным ужасом понял, что спорить бесполезно. Их уже приговорили. Приговор был вынесен не в княжеских хоромах, а здесь, в этой вонючей избе, в воспаленном мозгу униженного воина. И этот приговор был смертельным.
Дикие обвинения Ярополка выплеснулись из избы, как помои из лоханки, и растеклись по всей деревне, заражая воздух ядом. Жители, которые только начали приходить в себя от ужаса битвы и оплакивать своих мертвых, были ошеломлены. Эта новая угроза была еще страшнее, потому что она была иррациональной, как бред больного в лихорадке.
Люди сбились в кучу на площади перед домом старосты, где забаррикадировались дружинники. Они были в ужасе. Это была не просто несправедливость, это было безумие.
– Да вы что?! – кричал в сторону запертой двери один из мужиков, который в бою потерял родного брата. – Да мы кровь свою за вас проливали! Мой брат, Лютобор, лежит сейчас на лавке, и жена его воет! Он вас, тварей, защищал!
– Мы своих сыновей потеряли! – вторила ему седая женщина, ее лицо было мокрым от слез. – Пятерых наших парней зарезали! Пятерых! Ради чего?! Чтобы вы нас же и обвинили?! Да будьте вы прокляты, псы княжеские!
Толпа гудела, как растревоженный улей. Отчаяние смешивалось с гневом. Люди пытались оправдаться, докричаться, достучаться до разума. Они выкрикивали имена своих погибших товарищей, показывали свои свежие раны, полученные в бою. Это был стихийный, хаотичный суд, где обвиняемые пытались доказать свою невиновность глухой стене.
Всеволод стоял в стороне, прислонившись к стене своей кузницы. Он не кричал. Он не оправдывался. Он молча наблюдал за этой бессмысленной и жалкой сценой. Его сердце было холодным и тяжелым, как наковальня. Он видел всю тщетность этих споров. Он смотрел на лица своих односельчан – искаженные гневом, страхом, непониманием – и видел лишь беспомощность.
Они пытались апеллировать к логике, к фактам, к справедливости. Какие глупцы.
Он-то видел. Через открытое окно избы он видел лицо Ярополка. Видел его глаза. И понимал, что спорить с ним – это все равно что пытаться словами остановить лесной пожар. Логика бессильна против унижения. Правда бессильна против раненой гордости. Факты ничего не значат, когда человеку нужна удобная ложь, чтобы сохранить остатки самоуважения.
Ярополк не хотел знать правды. Ему нужна была месть. Месть не за погибших товарищей, ему было на них плевать. Месть за себя. За свою сломанную ногу, за свой позор, за то, что его, великого воина, спасли какие-то оборванцы. Он никогда не простит им этого спасения. Спасение стало его величайшим унижением.
И Всеволод видел, как в этих маленьких, злых глазках рождается и кристаллизуется решение. Твердое. Непоколебимое. Мстительное. Он видел, как Ярополк мысленно уже выносит им приговор. Он уже видел их деревню в огне. Он уже слышал крики их женщин, которых будут насиловать его товарищи. Он уже чувствовал на своей шее петлю.
В этот момент Всеволод понял окончательно: слова кончились. Переговоры, просьбы, мольбы – все это мусор. Язык, на котором говорит власть и униженная гордость – это не язык слов. Это язык силы. Язык стали.
Он перестал слушать крики на площади. Он отвернулся от них и посмотрел на свои руки. Большие, сильные, покрытые мозолями и сажей. И еще не остывшие от жара битвы. Вот его единственные аргументы. Вот его единственное слово. Все остальное – бессмысленный шум перед казнью.
Ночь не принесла облегчения. Она принесла лишь темноту, в которой страхи и боль становились острее. В избе Ратибора, превращенной в лазарет, было душно и смрадно. Стоны раненых не прекращались. Ярополк не спал. Он лежал с открытыми глазами, глядя в закопченный потолок, и его разум, отравленный болью и ненавистью, работал с лихорадочной активностью. Он выстраивал свою ложь, оттачивал ее, как клинок. Она должна была быть простой, яростной и не оставляющей сомнений.
На рассвете он принял решение.
– Ратимир! – прохрипел он, и его голос был слаб от боли, но тверд от ненависти.
К нему тут же подошел один из его уцелевших дружинников. Молодой парень с перевязанной головой, но на ногах. Он был одним из тех, кто активнее всех поддерживал версию о предательстве.
– Я здесь, воевода, – ответил он.
– Подойди ближе, – прошипел Ярополк.
Ратимир наклонился, и Ярополк, схватив его за рубаху слабой, но цепкой рукой, притянул к себе. Его дыхание было горячим и воняло гнилью начинающейся горячки.
– Ты поедешь, – прошептал он. – Поедешь сейчас же. К князю. Конь твой цел. Возьми лучшего из тех, что остались. Поедешь, не щадя ни себя, ни коня. Понял?
Ратимир кивнул, его глаза блестели в полумраке.
– Слушай меня внимательно, – продолжал Ярополк, и его шепот был похож на змеиное шипение. – Запомни каждое слово. Каждое, блядь, слово. Ты падешь князю в ноги. Будешь плакать, если понадобится. Рвать на себе волосы. Расскажешь все, как я скажу.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями, его лицо исказилось.
– Скажешь: «Великий князь, беда! Предательство! Эти псы, эти твари из этой вонючей деревни, они предали нас!» Скажешь, что мы прибыли за данью, и они встретили нас с лживыми улыбками, но мы почуяли неладное. Скажешь, что их беженцы – подставные, что это пособники разбойников.
Его ложь была чудовищной, но он произносил ее с такой убежденностью, что она казалась правдой.
О проекте
О подписке
Другие проекты