Глава 5: Княжий Пир

Хоромы князя Боримира не просто пахли, они смердели. Сладковатый, тошнотворный дух прокисшей медовухи, въевшейся в деревянные полы и нестиранные скатерти, смешивался с тяжелой вонью прогорклого жира, сочащегося из недоеденных кусков мяса. Но хуже всего был запах немытых, потных тел – животный, кислый смрад десятков людей, запертых в душном помещении. Дым из очага, не находя выхода, ел глаза, смешиваясь с испарениями перегара. Здесь власть не вершили, здесь в ней гнили.

Князь Боримир был выродком. Кровь великих воинов, когда-то покоривших эти земли, в его жилах превратилась в жидкую, мутную грязь. От славных предков ему достались лишь животная жадность, звериная жестокость и неутолимая похоть. Вся его энергия, весь его "княжий дух" уходил в бесконечные пьянки, азартные игры в кости и ненасытное поглощение девок, которых ему, как дань, поставляли со всей округи. Молодых, старых, охочих до власти или сломленных страхом – ему было все равно. Он брал их, как берет еду или питье – грубо, жадно и без остатка, оставляя после себя лишь пустые, униженные оболочки.

Ратибор, староста, пришел к князю с последней надеждой в сердце и тяжестью на душе. Он знал, что идет в волчье логово, но долг обязывал. Всеволод, которому отец строго-настрого велел ждать снаружи среди слуг и собак, ослушался. Он проскользнул в темные, заваленные хламом сени и припал глазом к широкой щели в грубо отесанной двери. Картина, открывшаяся ему, была омерзительнее любого кошмара.

Князь Боримир, развалившись, сидел на своем троне – массивном, неуклюжем сооружении из почерневшего дуба, украшенном уродливой резьбой. Его лицо, отекшее и багровое от выпивки, лоснилось от пота. Редкая, сальная борода была заляпана жиром и крошками. Он был похож на огромного, налившегося кровью клеща. На одном его колене, извиваясь под его тяжелой лапой, что сжимала ее ягодицу, сидела совсем юная, полуголая девка. Ее рубаха была разорвана на груди, обнажая маленькие, испуганные груди, а в глазах стоял туман страха и унижения. На другом его колене примостилась баба постарше, с опытным и циничным лицом, которая непрерывно подливала князю в огромный, окованный серебром турий рог хмельную медовуху. У ног князя, на затоптанных шкурах, валялись обглоданные кости и остатки еды, в которых уже копошились мухи. Вокруг сидели его "дружинники" – такая же пьяная, рыгающая свора отбросов, чья верность измерялась лишь количеством выпитого.

Ратибор вошел и, как положено, согнулся в низком поклоне. Пол под ногами был липким.

– Княже, – начал он, и его голос звучал чужеродно и трезво в этом смрадном бедламе. – Беда у нас великая. Разбойники вконец охамели. Не просто грабят, убивают уже. Лес наш рубят, людей твоих режут. Скоро к самой деревне подойдут. Просим твоей защиты, княже. Твоей крепкой руки, твоей дружины.

Князь с шумом выпустил воздух, и по гриднице прокатился раскат грубого хохота его собутыльников. Он лениво, словно через силу, повернул свою бычью голову. Его мутные, маленькие глазки с трудом сфокусировались на старосте.

– Разбойники-и? – протянул он, икая. – А дань… дань вы платить не забываете? Мне и моим верным псам? Нет. Дань исправно везете. Так какого хрена ты приперся сюда, старый вонючий козел, и отвлекаешь меня от дел? Это ваши проблемы. Твои и твоих смердов. Учитесь топорами махать, землепашцы. Защищайте сами свое барахло.

Он отвесил девке, что сидела на его колене, такой смачный шлепок по заднице, что та взвизгнула. Он грубо задрал ей подол, обнажая ее полностью, и провел своей заскорузлой пятерней между ее ног.

– Вот, видишь? – проревел он, глядя на Ратибора. – Каждый должен быть занят своим делом. Я – делами государственными! Великими! – он снова расхохотался. – А ты иди и разбирайся со своими волками. И скажи им спасибо, что они пока только твоих овец режут, а не моих.

Князь наклонился вперед, его лицо исказила пьяная злоба.

– А не то я и впрямь пришлю дружину. Но не разбойников твоих гонять по лесу. А шкуру с тебя живьем сдирать за то, что от дел меня отрываешь! А девок ваших и дочек мы и без разбойников заберем. Понял, старый хрыч?!

Ратибор попятился, бледный как смертник, идущий на плаху. Он ничего не ответил. Слова застряли в горле. Всеволод за дверью стиснул зубы так, что в ушах зазвенело. Он смотрел на этого жирного, потного борова, на его тупое, самодовольное лицо, и в нем не было ненависти. Ненависть – слишком сильное, слишком человеческое чувство для этого существа. В нем было лишь холодное, брезгливое отвращение, как к опарышу, копошащемуся в падали.

Он понял в тот миг одну простую вещь. Хазары – это внешний враг, буря, которая может убить. Лесные разбойники – дикие звери, которые могут разорвать. А этот человек, этот князь, был раковой опухолью. Гнилью, что разъедала их землю изнутри, превращая воинов в пьяную мразь, а людей – в бесправный скот. И прежде чем лечить раны, нанесенные извне, нужно вырезать эту гниль. Даже если придется резать по живому.

Глава 6: Железо и Пот

Ярость была как черная, ядовитая желчь, подступившая к горлу. Она требовала выхода, немедленного, кровавого. Воздух в кузнице, наполненный запахом остывающего металла, казался слишком тесным, он душил. На этот раз Всеволод не стал разжигать горн. Его огонь горел внутри, и ему нужно было не железо, а плоть. Что-то, что сопротивляется, что отвечает ударом на удар.

Он схватил тяжелый, окованный железом тренировочный щит и дубовый меч-палицу, такой тяжелый, что неподготовленный человек едва мог бы его поднять. Во дворе, на утоптанной и превращенной в грязное месиво площадке, его уже ждал Добрыня.

Старый воин был живым воплощением войны. Седой, как лунь, с одним-единственным глазом, который смотрел на мир с ледяным, хищным прищуром. Второй глазницы не было – на ее месте зиял уродливый, затянувшийся шрам, пересекающий пол-лица. Все его тело было картой битв: рубцы, вмятины от ударов, узловатые пальцы, сломанные и сросшиеся неправильно. Он служил еще отцу Боримира, тому самому, настоящему князю-воителю, и после его смерти ушел, не пожелав прислуживать его жирному, похотливому выродку. Старик был единственным, кто видел в одержимости Всеволода не юношескую блажь, а суровую необходимость. Он чуял в парне сталь.

– Пришел дурную кровь спустить? – прокряхтел Добрыня, поднимая свой старый, побитый щит. Его единственный глаз внимательно оглядел лицо Всеволода. – Вижу, князь опять тебя осчастливил своим гостеприимством. Ну давай. Выплесни это дерьмо на меня.

Им не нужны были слова. Они сошлись.

Это не был изящный поединок. Это был скрежет, грохот, рычание. Танец двух разъяренных медведей в грязи. Щит в щит, с таким треском, что казалось, лопается дерево и кости. Глухой, мокрый, отвратительный звук ударов дубовой палицы по щиту, отдающий тупой болью в предплечье, в плечо, в самые зубы.

Добрыня не давал ему ни секунды передышки. Он не фехтовал, он убивал. Медленно, методично, грязно. Он не целился в щит, он бил подло: по коленям, по голени, пытаясь сломать, покалечить. Он толкал плечом, ставил подножки, использовал каждый грязный трюк, которому научился за полвека битв.

Всеволод, ослепленный яростью, пер напролом. Каждый его удар был предназначен жирной морде князя Боримира. Он вкладывал в них всю свою ненависть, все свое унижение.

– Честь?! – прорычал Добрыня после того, как его щит с лязгом встретил удар Всеволода, и он, воспользовавшись моментом, ткнул парня краем своего щита под ребра, заставив того согнуться и захрипеть. – Забудь это слово! Вырви его из себя вместе с кишками! Разбойник не будет ждать, пока ты встанешь в красивую позу! Он пырнет тебя ржавым ножом в пах, пока ты будешь замахиваться! Он выколет тебе глаза пальцами, пока ты будешь орать о чести!

ХРЯСЬ! Удар старика пришелся по ноге Всеволода. Боль обожгла от колена до лодыжки.

– Думай, щенок, думай башкой, а не злобой! Где его слабое место? Глотка! Глаза! Подмышка, куда не достает доспех! Яйца! Схвати и вырви! Бей, чтобы убить, а не чтобы красиво выглядеть! Убивай!

Всеволод взревел и ринулся вперед. Добрыня, вместо того чтобы принять удар, отступил на полшага. Всеволод, вложивший в удар всю инерцию, провалился вперед. Старик тут же ударил его в опорную ногу. С глухим стуком кость встретилась с деревом, и нога подломилась.

Всеволод рухнул лицом в холодную, жирную грязь. Удар выбил из легких воздух. В рот и ноздри набилась земля. Он на миг потерял ориентацию, ошеломленный болью и унижением. Этого мига было достаточно.

Добрыня тут же навалился на него сверху, прижав к земле всем своим костистым, но тяжелым телом. От него пахло потом, старой кожей и смертью. Он придавил плечо Всеволода коленом, причиняя острую боль, и приставил тупой, зазубренный конец тренировочного меча прямо к его горлу, с силой вдавливая в кадык.

– Мертв, – выдохнул он прямо в лицо парню. В единственном глазу старика не было ни злости, ни торжества – лишь холодная, усталая констатация. – Лежачего не бьют только в сказках для девок. В жизни – добивают. Протыкают глотку, чтобы не хрипел. А потом, если время есть, еще и на трупе твоем отымеют твою жену, пока она теплая. Вставай.

Он слез с него. Всеволод поднялся на четвереньки, отхаркиваясь грязью и кровью – он, видимо, прикусил щеку. Он поднялся на ноги, пошатываясь. Все тело было одной сплошной, ноющей раной. Но унижение горело сильнее. Оно выжигало слепую ярость, оставляя после себя лишь холодный, тяжелый шлак чистой ненависти и решимости.

Это было именно то, что нужно. Каждый подлый удар, каждая крупица боли, каждое унизительное падение в грязь – все это было бесценно. Оно не ломало его. Оно отсекало все лишнее: гордость, юношескую спесь, веру в справедливость. Каждый синяк превращался в урок, отпечатывался в мышечной памяти, делая его быстрее, злее, безжалостнее.

Он ковал не только меч в кузнице. Прямо здесь, в этой грязи, под ударами старика, он ковал себя. И оружие это получалось куда более страшным.

Глава 7: Девичьи Сети

Он был молод. И он был силен. Эта сила была не просто юношеской бравадой, она была осязаема. Она чувствовалась в том, как он двигался, как стоял, как молчал. Мышцы, выкованные у горна и закаленные в жестоких поединках с Добрыней, перекатывались под его грубой льняной рубахой, словно живые звери под кожей. Когда он работал, нагой по пояс, его тело было воплощением мужской мощи – широкие плечи, мощная грудь, узкие бедра, руки, способные согнуть подкову и сломать хребет.

В этой деревне, где смерть ходила рядом и жизнь цеплялась за каждый шанс, где многоженство было не развратом, а необходимостью для выживания рода, такой самец был ценнее тучного быка-производителя. Он был лакомой, желанной добычей. Взгляды девок и молодых вдов липли к нему, как оводы к потной лошади. Они видели в нем не просто красивого парня. Они видели в нем сильного защитника, будущего главу семьи, мужчину, чьи дети будут здоровыми и крепкими. Их природа, их женское нутро безошибочно определяло в нем лучшего. Девки хихикали и перешептывались, когда он проходил мимо, но лишь одна была смелее и голоднее других.

Заряна, дочка мельника. Ее саму можно было сравнить с хорошо испеченным хлебом – румяная, пышная, пышущая здоровьем и силой. Черные, как смоль, брови вразлет, полные, алые губы и грудь, что с трудом умещалась в тесном сарафане. Она знала себе цену и привыкла получать то, что хочет.

Она подкараулила его у реки. Он пришел после очередной "беседы" с Добрыней, весь в грязи, саже и чужом поте. Он скинул рубаху и вошел в ледяную воду по пояс, смывая с себя грязь и усталость. Вода обжигала кожу, но приносила облегчение ноющим мышцам. И тут из прибрежных зарослей ивняка вышла она.

Заряна вошла в реку чуть ниже по течению. Ее тонкое, домотканое платье мгновенно намокло. Холодная вода заставила ее соски затвердеть и вызывающе торчать сквозь мокрую ткань, которая облепила ее тело, не скрывая, а, наоборот, подчеркивая все изгибы: высокую полную грудь, округлые бедра, темный треугольник волос внизу живота. Она сделала это намеренно, без всякого стеснения. Это была ее охота.

– Вода-то студеная, Всеволод, – ее голос был низким, грудным, с легкой хрипотцой, от которой у других мужиков подкашивались ноги. Она подошла совсем близко, так что их разделяло не больше шага. От нее пахло рекой, травами и теплым женским телом. – Не боишься мужскую силу свою застудить? Такой корень, говорят, в тепле держать надобно.

Ее взгляд был прямым, наглым, обещающим. Она протянула руку и провела кончиками пальцев по его мокрому, напряженному плечу, спускаясь ниже, к груди, к жестким завиткам волос. Ее прикосновение было нежным, но настойчивым.

– Говорят, огонь в твоей кузне греет твое тело днем. А кто согреет твою постель ночью? Пустое ложе – холодное ложе. Отец мой против не будет. Он твоего батюшку уважает, и силу твою видит. Да и мерин у нас один сдох, новый бы не помешал… – она усмехнулась, недвусмысленно давая понять, что калым не будет проблемой. – А я… я жаркая, Всеволод. У меня кровь горячая. Я тебя так согрею, что никакой горн не нужен будет. Залезу под твое одеяло, и ты забудешь и про холод, и про свои железки.

Ее предложение было прямым, как удар копья. Без обиняков. Первобытный, честный торг. Она предлагала свое тело, свое тепло, свою способность рожать детей в обмен на его силу и защиту. Любой другой парень в деревне уже бы повалил ее тут же, в мелкой прибрежной воде, задрав ей мокрый подол, и взял бы ее грубо, по-быстрому, как берут то, что само идет в руки.

Но Всеволод лишь посмотрел на нее. Его серые глаза были холодными и отстраненными, как речная галька. Он видел ее тело – великолепное, здоровое, созданное для плотских утех и материнства. Но оно не вызывало в нем ответного жара. Его разум провел мгновенную, безэмоциональную оценку: «Крепкие бедра, широкие тазовые кости – родит легко и много. Сильная, здоровая. Хорошая самка». Но его плоть молчала. Вся его энергия, вся его похоть, вся его страсть была переплавлена и направлена в одно русло – в ярость. В подготовку к грядущей битве. Женщина сейчас была лишь помехой, слабостью, которая могла отвлечь, расслабить, сделать уязвимым.

– Мою постель греет моя ненависть, Заряна, – ответил он ровно, и в его голосе не было ни капли насмешки или оскорбления, лишь констатация факта. – И пока мне этого хватает. Она греет жарче любого огня.

Он мягко, но решительно отстранил ее руку от своей груди, повернулся и вышел из воды. Он не стал вытираться, не обращая внимания на холод. Просто подобрал свою рубаху и, не оборачиваясь, пошел прочь, оставляя ее стоять по колено в ледяной воде. Заряна смотрела ему в спину, на его могучую фигуру, и закусила губу до крови от смеси жгучей досады, удивления и – впервые в ее жизни – страха. Она столкнулась с мужчиной, которому не нужно было то, что предлагала она и любая другая женщина. Ему нужна была война. Ему нужна была победа. И это делало его еще более желанным и пугающим.

Глава 8: Волхвово Пророчество

Вечер истекал кровью. Заходящее солнце залило горизонт таким багрянцем, словно небесный мясник перерезал глотку дню. Облака, словно пропитанные кровью лохмотья, висели над темнеющим, скалящимся зубцами лесом. Воздух стал плотным и неподвижным.

Всеволод сидел на огромном, покрытом мхом валуне у старого капища. Грубо вытесанный из дуба идол Перуна, почерневший от времени и жертвенной крови, молчаливо взирал на него пустыми глазницами. Всеволод не молился. Он просто смотрел в лес, в его черную, бездонную пасть, пытаясь разглядеть там ответы. Он думал. Думал о разбойниках, о запахе страха, который пропитал деревню, о жирной морде князя. Его мысли были как камни в голове – тяжелые, острые, неумолимые.

Волхв Мрак появился из ниоткуда. Не хрустнула ни одна ветка, не шелохнулся ни один лист. Он просто материализовался из сгущающихся сумерек, бесшумный, как тень.

– Ты думаешь о них, – голос старика был не громким, а всепроникающим. Это не был вопрос. Это была констатация. – О тех, кто обратил лес из нашего кормильца в нашего убийцу.

Всеволод медленно повернул голову.

– Я не верю в туманные слова и завывания над костями, старик, – его голос был ровным и холодным. – Ты знаешь мой нрав. Но скажи мне одно, если твои глаза и впрямь видят больше, чем мои. Духи. Эти ваши хозяева леса и воды. Они на чьей стороне? Кого они будут жрать – нас или их?

Мрак присел рядом на тот же валун. От него пахло дымом костра, сухими травами, которые вызывают видения, и чем-то еще – старой, как мир, пылью и могильной землей.

– Ты глуп, если думаешь, что духи выбирают стороны, как люди выбирают жен, – проскрипел он. – Духи не бывают «за» или «против». Они – за Порядок. Изначальный, древний, как сам этот мир. Порядок, где все имеет свое место. А разбойники и твой пьяный, ссущий под себя князь – это Хаос. Это болезнь. Гнойный нарыв на теле этой земли. Гниль.

Он протянул костлявую руку в сторону леса.